— Садитесь, товарищ ученый, припоздали…

Дмитрий Павлович сел.

— А тут к вам девушка приезжала… — начала Вера.

Старик на нее недовольно шикнул. Он, видимо, хотел, чтобы Дмитрий Павлович спокойно пообедал.

— Что? Девушка? — по-юношески встрепенулся ученый, удивленный и, видимо, даже взволнованный известием. — Какая девушка?

Ребята рассказали о недавней велосипедистке и о вызове. Дмитрий Павлович положил ложку и быстро встал на ноги.

— Ехать надо!

И как ни старался дед убедить археолога, что всё равно уже поздно, что вызов к семи, а сейчас уже седьмой час, тот, не слушая причитаний, что «эдак никакие жилы не выдержат, если гонять без пищи и без отдыха», опять взялся за руль.

— Как вы с ней не встретились? Либо у реки ехали?

Дмитрий Павлович утвердительно кивнул головой.

— А она большаком. Да опоздали, товарищ ученый, зря только себя убиваете.

Но товарища ученого уже не было на площадке.

Вернулся он только перед сумерками, усталый и невеселый. Конечно, опоздал — разговор не состоялся. На телефонную станцию Дмитрий Павлович приехал только в половине восьмого. Узнал, что в семь его вызывали, ждали у провода. Вызывала действительно Москва. Но кто, так и не удалось выяснить.

— Вы не печальтесь, Дмитрий Павлович, — сердечно пыталась успокоить ученого Вера, — если что-нибудь важное, ещё вызовут.

Дмитрий Павлович тряхнул головой.

— Правильно, Верок! Если что-нибудь настоящее, обязательно вызовут ещё. А нет — и печалиться не о чем.

— Щуку Глеб, знаете, какую выудил?

— Большую? — смеется археолог, уже спокойный (внешне во всяком случае), — а то мне, по моему сегодняшнему аппетиту, маленькую сейчас и не показывай…

— Тут рыбы, — оседлал своего любимого конька дед, — видимо-невидимо было. Уж мне-то поверить надо — я на этой реке порыбачил всласть. И удой, и острогой, вроде как Полян ваш, и пауком, и вершами. Тут её и сейчас хватало бы, рыбы этой, кабы не губили ее безобразники. То травят ребята какой-то мерзостью, то рвут — гранатами глушат. Приезжают тоже… гастрономы чертовы, — дед даже сплюнул злобно. — И зачем разрешают им?

— Не разрешает никто… И попадутся они, помяните мое слово… Волки они…

— Верно… Видал я в Сибири, — нашел пример в своей памяти многоопытный старик, — кедровщики были там, хищники. Еще при старом режиме. Едут в лес, выбирают самые родючие кедры, спиливают, шишки с орехами обирают, а дерево сгнивай. Страсть сколько загубили. И посейчас поблизости от старых деревень больших кедров, считай, и нет. Потом судить за это стали.

— За глушение рыбы тоже года два тюрьмы полагается.

Игорек болезненно поморщился. Он лихорадочно искал какого-то оправдания и, кажется, нашел.

— А как же солдаты на войне? Они часто глушили.

Дед насупился:

— Ишь, сравнил. Солдаты. Да ещё на войне! Тоже нехорошо, конечно, да там дело такое… На войне, когда надо, солдат и дом твой сломает… коли в том военная надобность появится, и на том прав будет.

И ты всякую нечисть с солдатами не равняй.