|
Уловив наконец стук затворяемой двери, лязг щеколды и звяканье цепочки, он вдруг заорал: - Констанций! Вошел слуга, впрочем без излишней поспешности. - Кто это приходил? Наверное, Гольдцигер... Говорил я тебе, не заводи разговоров с этим негодяем, а хватай за шиворот и спускай с лестницы! Представьте себе, - обратился он к Литинскому, - этот подлый еврей пристает ко мне с поддельным векселем на четыреста рублей и имеет наглость требовать, чтобы я заплатил! - Надо подать в суд, дэ-э... - Не стану я подавать! Я не прокурор и не обязан ловить мошенников. К тому же я не хочу, чтобы по моему почину губили какого-нибудь беднягу, который, наверное, просиживает ночи напролет, изучая чужие подписи... Пускай Гольдцигер обращается в суд, а тогда, никого не обвиняя, я заявлю, что подпись не моя. - И вовсе это был не Гольдцигер, - заметил Констанций. - Кто же? Управляющий? Портной? - Нет... Вот этот господин... - сказал слуга и подал Кшешовскому визитную карточку. - Человек приличный, но я его выставил, раз вы велели. - Что?.. - с удивлением спросил граф, взглянув на карточку. - Вы не велели принимать Вокульского? - Да, - подтвердил барон. - Темная личность, во всяком случае... в обществе неприемлемая... Граф Литинский с недоумевающим видом откинулся в кресле. - Не ожидал я от вас... подобного мнения о нем... Дэ-э... - Не истолкуйте, граф, моих слов неверно, - поспешил объяснить барон. - Пан Вокульский сделал не то чтобы подлость, а так... маленькое свинство, которое может сойти в торговле, но не в обществе. Граф со своего кресла, а Констанций с порога пристально глядели на Кшешовского. - Вот, граф, посудите сами, - продолжал барон. - Я уступил свою кобылу пани Кшешовской (моей законной супруге перед людьми и богом) за восемьсот рублей. Пани Кшешовская, разозлившись на меня (сам не знаю за что), решила во что бы то ни стало кобылу продать. Как раз подвернулся покупатель, пан Вокульский, который, воспользовавшись женской запальчивостью решил заработать на лошади... двести рублей!.. и дал за нее только шестьсот... - Он был вправе, дэ-э! - ввернул граф. - Ах, боже мой! Я знаю, что был вправе. Но когда швыряют напоказ тысячи, а исподтишка срывают двадцать пять процентов с истерички - это дурной тон... Это не по-джентльменски. Преступления он не совершил, но... что за странное отношение к людям. Он похож на человека, который на глазах дарит ковры и шали, а потихоньку таскает носовые платки из кармана. Вы согласны со мной, граф? Граф помолчал и наконец ответил: - Дэ-э... Однако достоверно ли это? - Вполне... Переговоры между этим господином и пани Кшешовской велись через моего Марушевича, и от него я все это узнал. |
