|
Ох, не политик он, а нечто совсем иное, - не могу даже хорошенько разобраться, что именно. Иногда он кажется мне жертвой общественной несправедливости... Но ш-ш-ш, ни слова более! Раз и навсегда: общество не может быть несправедливым... Стоит только людям усомниться в этом, как тотчас начнется бог весть какой ералаш. И тогда, чего доброго, никто не станет заниматься политикой, а все начнут сводить счеты со своими ближними. Итак, лучше уж не затрагивать этого вопроса. (Как много я болтаю на старости лет, и все попусту.) Однажды вечером сижу у себя и попиваю чаек (Ир тогда тоже был что-то не в себе), вдруг открывается дверь, и кто-то входит. Смотрю, тучная фигура, одутловатое лицо, красный нос, седой чуб. Потянул носом - в комнате запахло не то вином, не то плесенью. "Ну, думаю, гость-то мой либо покойник, либо винодел. Ни от кого другого так пахнуть не может". - Что за черт! - удивляется гость. - Неужто ты так возгордился, что и друзей не узнаешь? Протираю глаза: да ведь это Махальский, собственной персоной, бывший дегустатор Гопфера! Мы с ним вместе были в Венгрии, потом здесь, в Варшаве. Последний раз виделись пятнадцать лет назад, перед его отъездом в Галицию, где он продолжал работать по винному делу. Разумеется, мы обнялись как братья и поцеловались не раз, не два, а целых три раза... - Когда ты приехал? - спрашиваю. - Сегодня утром, - говорит он. - А где же ты был до сих пор? - Остановился я в "Деканке", но так мне там показалось скучно, что, не мешкая, я отправился к Лесишу в погребок... Ну, знаешь, вот это погребок! Помирать не захочешь! - Что ж ты там делал? - Немного старику помогал, а больше так сидел. Дурак я, что ли, шататься по городу, когда под боком такой погребок! Вот настоящий винодел старого закала. Не то что нынешние франты, - им бы только по танцулькам таскаться, нет того, чтобы пристойно посидеть в погребке. Да и в погребок они в лаковых ботинках... Нет, погибнет Польша при таких никудышных купцах! Тары-бары - так мы с ним просидели до часу ночи. Махальский остался у меня ночевать, а в шесть утра опять понесло его к Лесишу. - А вечером что ты делаешь? - спросил я. - Вечером загляну к Фукеру, а на ночь опять к тебе. Он пробыл в Варшаве с неделю. Ночевал у меня, а дни проводил в погребках. - Я бы повесился, приведись мне целую неделю шататься по вашим улицам, - говорил он. - Толчея, пылища, жара! Так только свиньи могут жить, а не люди. По-моему, он преувеличивает. Мне, правда, тоже приятнее сидеть в магазине, чем разгуливать по Краковскому предместью, но ведь магазин - не погребок. |
