|
С минуту в магазине царила тишина, пока панна Изабелла не прервала ее своим певучим контральто: - Пан Мрачевский сейчас в магазине? - Пан Мрачевский! - позвал Жецкий. Мрачевский уже стоял возле панны Изабеллы, зардевшись, как вишня, благоухая, как кадило, и склонив чело, как поникшая тростинка. - Мы приехали к вам за перчатками. - Номерочек пять с половиной, - подхватил Мрачевский, уже держа коробку, слегка дрожавшую в его руках под взглядом панны Изабеллы. - А вот и нет, - рассмеялась она. - Пять и три четверти... Вы уже забыли. - Сударыня, есть вещи, которые невозможно забыть. Однако, сударыня, если вы прикажете подать пять и три четверти - рад служить, в надежде, что в скором времени вы соблаговолите снова нас посетить. Ибо перчатки пять и три четверти, безусловно, будут спадать с пальчиков, - прибавил он с легким вздохом, расставляя перед нею вереницу коробок. - Гений! - шепнул пан Игнаций, подмигивая Лисецкому, который презрительно шевелил губами. Дама на стуле снова повернулась к канделябрам, барышни - к туалетному столику оливкового дерева, молодой человек в пенсне опять принялся выбирать тросточку - и дела в магазине пошли своим чередом. Только разгоряченный Мрачевский носился вверх и вниз по лесенке, выдвигал ящики, доставал все новые и новые коробки и убеждал панну Изабеллу по-польски и по-французски, что ей никак нельзя носить другие перчатки, кроме номера пять с половиной, употреблять другие духи, кроме настоящих Аткинсона, украшать свой столик чем-либо, кроме парижских безделушек. Вокульский наклонился над конторкой так низко, что на лбу его вздулись жилы, но продолжал подсчитывать в уме: "Двадцать девять и тридцать шесть - это шестьдесят пять, да пятнадцать - будет восемьдесят, да семьдесят три - будет... будет..." Тут он прервал подсчет и взглянул исподлобья в сторону панны Изабеллы, которая разговаривала с Мрачевским. Оба они стояли к нему в профиль: он подметил, что приказчик пожирает ее глазами, на что она демонстративно отвечает улыбкой и ласково-поощрительным взглядом. "Двадцать девять и тридцать шесть - это шестьдесят пять, да пятнадцать..." - подсчитывал в уме Вокульский, но вдруг перо под его пальцами с треском сломалось. Не поднимая головы, он вынул из ящика новое перо, и в то же время каким-то непонятным образом, заслонив ряды цифр, всплыл перед ним вопрос: "И вот эту женщину я люблю? Вздор. Просто в течение года я страдал каким-то мозговым расстройством, а мне казалось, что я влюблен... двадцать девять и тридцать шесть... двадцать девять и тридцать шесть... Никогда бы не подумал, что она может мне быть так безразлична... Как она смотрит на этого осла! Ну, видно, эта особа готова кокетничать даже с приказчиками и, чего доброго, с лакеями и кучерами. |
