-  Успокойся, это у меня лечение такое, за руки людей брать. Я не колдун, а лекарь.

    -  Это как вам будет угодно, - сказал буфетчик, отирая рукавом пот с лица. - Наше дело маленькое.

    -  Филимонушка, ты этого барина не бойся, он хороший, ты лучше расскажи, что о нем в людской говорят, - ласкова попросила Маша.

    -  Так что ж рассказывать, барышня, известно, язык без костей, мало ли чего наболтают. Я и слышать ничего не слышал, и ведать не ведаю. Мое дело маленькое…

    -  А вот ты и расскажи, чего не слышал, а мы послушаем.

    -  А как они обидятся, да меня в жабу заколдуют? - жалостливо спросил Филимон.

    -  Не заколдую, - пообещал я, - расскажешь все что знаешь, награжу!

    -  Так чего я знаю, ничего и не знаю! Вот ихний человек, - кивнул он на меня, - сказывал, что их светлость лошадь его так заколдовал, что она шага не могла ступить, сразу падала. А потом и оглоблю одним взглядом поломал. Оглобля-то, говорит, совсем новешенькая была.

    -  Ну, я ему мерзавцу поломаю оглоблю о бока, - пообещал я.

    -  И что он еще рассказывал? - ласково спросила Маша.

    Филимон уже немного успокоился, перестал потеть, да говорил складнее, чем раньше.

    -  Сказывал, что они его заколдовали, заставили новые сани прямо на дороге бросить и за собой сюда ехать! И еще говорит, их милость может любого человека в кого хочет превратить, хоть в собаку, хоть в жабу.

    -  Ну-ка, найди его и приведи сюда, - попросил я буфетчика, давая ему медный пятак.

    Не знаю, чему он больше обрадовался, чаевым или возможности уйти, рванул он из буфетной, несмотря на избыточную фактуру, как заправский спринтер.

    Мы остались с Машей вдвоем. В дверь периодически заглядывали домочадцы, но войти в комнату желающих не нашлось. Княжна задумчиво смотрела в сторону осиротевшего без Филимона буфета, казалась немного смущенной, и разговор у нас не клеился.

    -  Как ты сегодня погуляла? - спросил я, когда молчать стало неудобно.

    -  Хорошо, я люблю первый снег, все кругом такое чистое, прибранное, - ответила она, потом подняла на меня большие трогательные глаза и спросила. - А ты, правда, заколдовал лошадь?

    -  Лошадь? - повторил за ней я. - Заколдовал лошадь?!

    Чего-чего, но такого вопроса я никак не ожидал, не выдержал и так захохотал, что она испуганно отпрянула от меня. Потом, правда, сам улыбнулась и добавила так, чтобы ее слова можно было принять за шутку:

    -  Вдруг ты и, правда, колдун!

    -  Это мы ночью проверим, - пообещал я, с трудом унимая смех, - когда ты заснешь. Не боишься, что я тебя усыплю и поцелую?

    -  Очень надо, я вообще ничего не боюсь! А я сегодня ночью на тебя смотрела, когда ты спал. Ты совсем не страшный!

    -  А вот подглядывать нехорошо. Ты когда к себе ушла?

    -  Рано, еще в доме все спали.

    -  Тебя никто не видел?

    -  Нет.

    -  Тогда зачем сказала Марье Ивановне, что приходила ко мне?

    -  Как же можно маменьку обманывать? - подняла она удивленно брови. - Родителей обманывать грех.

    -  Правда? - удивился я. - А как же сон о юнкере, о нем ты тоже рассказала?

    -  Нет, конечно, зачем я буду сны пересказывать? Это же было не наяву, а как бы понарошку.