-  Вы совершенно правы, - дождавшись короткой паузы в его монологе, попытался я закруглить разговор, - Марья Николаевна совершенно чудесная и незаурядная барышня.

    -  А вы знаете, - мне показалось, не совсем к месту, сказал Кологривов, - я сначала ее к вам очень ревновал!

    -  Чего это вам взбрело в голову? - удивился я.

    -  Виноват, я сам понимаю, что это было глупо, Марья Николаевна мне все про вас рассказала! Вы ей были вместо отца, потому я и хочу попросить у вас извинения.

    -  Полноте, сударь, какие там извинения, я вас прекрасно понимаю, - сказал я. - Я бы на вашем месте тоже, возможно, ревновал.

    -  Я, знаете ли, как все это время рассуждал, - поделился со мной пылкий лейтенант, - как можно было близко знать и не полюбить такого ангела! Тем более что вы по ее, конечно, нужде, как лекарь, видели княжну без одежды, - сказал он и, покраснев, отвернулся.

    Мне можно было ему возразить, что он-то имел то же самое счастье, что и я, но безо всякой на то нужды, но я промолчал. Тем более что в это время во дворе назревал международный скандал. Местным парубкам надоело безучастно наблюдать, как иностранцы унижают ухаживаниями русских девушек и они собрались тем показать, у кого кулаки крепче и кто здесь хозяин.

    -  Она мне все рассказал о вас, - продолжил бубнить Кологривов, - о вашей жене, как вы ей верны и как ее ищите, и я тогда понял, что был касаемо вас и Марьи Николаевны совершенно неправ…

    -  Погодите, Петр Андреевич, - перебил я его. - Кажется, сейчас начнется драка. Нам стоит выйти, успокоить страсти.

    -  Драка? Какая драка? - не понял он.

    -  Тоже на почве ревности. Ваши дворовые собираются бить французов.

    Только теперь Кологривов посмотрел в окно, увидел, что интернациональные бойцы выстроились друг против друга стенка на стенку и оскорбляют противников словами, кажется, отлично понимая друг друга. Предметы же раздора, толпились в нескольких шагах от них, лузгали семечки и с интересом наблюдали, чем все это кончится. Была среди зрительниц и моя новая знакомая Любаша.

    -  Что это они такое придумал! - сердито сказал молодой барин, быстро вставая с дивана.

    -  Ревнуют, - невинным голосом, объяснил я.

    Кологривов виновато улыбнулся и пошел разгонять забияк. Я же воспользовавшись моментом, сбежал от его излияний в свою комнату, прихватив по дороге со стола в гостиной книжку стихотворений старинного русского поэта, Ипполита Федоровича Богдановича. Мне так давно не попадалось в руки печатное слово, что я тотчас раскрыл ее и с наслаждением прочитал:

    «Собственная забава в праздные часы была единственным моим побуждением, когда я начал писать „Душеньку“; а потом общее единоземцев благосклонное о вкусе забав моих мнение заставило меня отдать сочинение сие в печать, сколь можно исправленное»…

    Прочитав вступление, я принялся за сами стихи:

    Красота и добродетель

    Из веков имели спор;

    Свет нередко был свидетель

    Их соперничеств и ссор…

    Дочитать поэму мне не дали. В дверь кто-то постучал, я разрешил войти, и в комнате появилась Люба.

    -  Ой, я вижу, вы заняты, - сказала она, почему-то перейдя со мной на «вы».

    -  Входи, - пригласил я, с удовольствием откладывая архаичные стихи. - Чем там во дворе дело кончилось, подрались ваши парни с французами?

    -  Нет, - засмеялась она, - барин пристыдил и наших, и хранцузов.