Мысли путались. Хотелось покончить со всем этим раз и навсегда – стоило только рассказать, что он видел на поляне, получить бандероль и отдать пленку. Но Фрол твердо знал, что к исчезновению Рудинской никакого отношения не имеет и никому доказать этого не удастся. И еще знал: в его руках – очень серьезный обличительный материал. Сенсация! Даже во сне – коротком, кошмарном, страшном сне – видел снимки на первой полосе. И сразу – переход в другой социальный статус, из заштатных фоторепортеров, дешевых папарацци – в фотокоры «АиФ», «Огонька». Но и это – на худой конец. Надеяться на перемещения внутри СМИ – себе, как говорится, дороже. Нет, он распорядится тем, что видел и за что пострадал, по‑своему. Он даже знал, сколько запросит за пленку и свое молчание: полмиллиона баксов. Это даст возможность обезопасить себя, замести следы, хотя бы придется для этого даже перемахнуть рубежи. Он купит свободу в этом несвободном мире. Машина, квартира – мелочи, но положение в обществе – его, законное положение… И отчим, и мать поймут, и сестра поймет, и в оставленных вгиковских стенах поймут, кого они недооценивали. И начнется новая жизнь. На эти деньги можно будет нанять папарацци и основать лабораторию. Можно будет обзавестись солидной аппаратурой скрытого фото‑, видеонаблюдения. И предлагать выкупить компрометирующие материалы. Подло? Незаконно?.. А разве по отношению к нему поступали не подло? Разве можно назвать законным заключение под стражу его, избитого, бездомного почти, по нелепому, необоснованному подозрению? Десять суток среди этой мрази! Десять суток на размышление. О чем? О родине?.. Плевать на такую родину. Да на любую плевать: рыба ищет где глубже, а человек – где лучше. Где лучше – там и родина. Сэмюэл Джонсон изрек: «Патриотизм – последнее прибежище негодяев». Это они негодяи – «охотники», которые ничем не отличаются от Протопопова, и Протопопов, который ничем не отличается от «охотников». Если вообще он не работает на них. Ну да, да, конечно: они же купили его! Купили!..

Фрол не знал, что в сизо России томятся триста тысяч заключенных. Ста восьмидесяти тысячам из них еще не предъявлено обвинение. Те, кто не сознавался, выпускались на свободу по истечении положенного срока. Назавтра их брали снова, и срок повторялся. Как минимум у этих ста восьмидесяти в головах билась одна и та же мысль: вот я отсюда выйду, я им всем покажу!..

На третий день приходила сестра. Принесла леденцов, сигарет «Петр I», чай, сахар, сало, хлеб. Плакала, просила во всем сознаться:

– Фролушка, Фролушка, что бы ты ни натворил! Сознайся во всем, и душу облегчишь, и наказание, глядишь, поменьше будет!

«И ее обработали, – подумал Фрол. – И она допускает, что я к чему‑то преступному причастен. Впрочем, с нею у нас никогда не находилось общего языка. Она – любимица родителей, я – изгой».

– Отчиму и матери ни о чем не сообщай. Я ничего не натворил. Хочешь – верь, не хочешь – не верь, но вот тебе мое последнее слово, я и на суде повторю, если они сфабрикуют дело: Я НИЧЕГО НЕ НАТВОРИЛ, Я НИ В ЧЕМ НЕ ВИНОВАТ.

Он высыпал на стол передачу: «В общак», – буркнул коротко. Сам есть не стал. Приглашение к столу отверг молчанием. Да, отныне он решил молчать – до тех пор, пока не окажется на свободе. И ничего не есть. По возможности, даже воды не пил. только курить. Курить и ни о чем не думать – пусть предъявят обвинение или переведут в тюремный лазарет. Там хоть можно будет выспаться.

На ночь ему освободили койку на нижнем ярусе. Он лег, но не уснул: болело тело, голова разламывалась от интоксикации и голода, поперла какая‑то черная, нехорошая энергия, душил кашель.