– То есть ее убили? – хрипло спросила женщина.

– Валентина Игнатьевна, несомненно, ваш брат что‑то скрывает. У нас есть основания требовать изменения меры пресечения по отношению к нему, но сейчас мы ничего не можем предпринять, вы понимаете? Мы не располагаем протоколами его допросов, материалами по факту нападения на него, даже не можем встретиться с ним и поговорить, потому что у нас нет таких полномочий и такого права, пока он находится в изоляторе.

Она опасалась подвоха, опасалась навредить брату, боялась за своих детей.

Никогда прежде она не могла себе представить, что криминал коснется кого‑то в их семье. И вот теперь – Фрол. Она слушала Протопопова, отвечала на вопросы, навещала брата в сизо и никак не решалась позвонить в Пензу матери и отчиму – не знала, будет ли от этого толк, надеялась – авось все обойдется.

– Его там избили, – заплакала она вдруг и замотала головой, – избили!.. Он такой страшный, худющий, не бреется, не ест, а в последний раз, сегодня утром, отказался со мной разговаривать. Передачи берет, а не ест – отнимают у него их, что ли?..

«Есть! – послышался крик из кухни. – Есть гол!.. Так вам, хохлы поганые!»

Из соседней комнаты доносились детские голоса. Вначале веселые и мирные, потом все более воинственные.

В детской что‑то упало. И тут же в кармане Александрова зазвонил телефон.

– Извините, – вынул он трубку. – Слушаю вас, Александров. Валентина воспользовалась паузой, побежала к детям: кто‑то из них заплакал.

Звонил Викентий Решетников.

– Валя, сумку с аппаратурой и пленкой Неледина подбросили. Это абсолютно точно! Хорошо дрессированный качок на Казанском привлек внимание неопытного мента, побежал, тот – за ним. Качок перемахнул через забор, сделав вид, что случайно уронил сумку, а по ту сторону забора его ждал сообщник на мотоцикле «Харлей». В общем, не хочу каркать, но похоже, что кусок пленки в четырнадцать недостающих кадров найдут в руке мертвой Рудинской.

– Я понял, Вик, спасибо. Женька вернулся?

– Нет еще.

Предположение, которое проверял Решетников, первым высказал Столетник – однокашник Вали Александров. Осенью девяносто седьмого Валю избили молодчики из останкинской преступной группировки, требуя сообщить данные о деле, которое вел тогда Женька. Валя вытерпел побои, перенес две сложные операции в Склифе, потерял контору – от фешенебельного офиса бандиты оставили одни осколки, – но не сказал им ни слова. После этого случая Валя вошел в «шерифское братство». Теперь их было трое – Женька, Викентий и он. Намечался четвертый – Каменев.

На кухне хлопала дверца холодильника. Ревели трибуны. Участились возгласы Виктора. «Козлы! – пьяно кричал он. – Бар‑раны!..»

Валентина Игнатьевна вернулась в комнату.

– Извините, – села на свой стул. – Я все равно не понимаю, за что посадили Фрола. Мне сказали, ему должны предъявить обвинение?

– Вам неправильно сказали, Валентина Игнатьевна, – терпеливо ответил Александров. – Он заключен под стражу как лицо, подозреваемое в совершении преступления.

– Разве так можно?! – воскликнула она.

– В исключительных случаях.

– А почему…

– Потому что он, по мнению следователя, передал проявленную пленку кому‑то из сообщников. Следователь увидел достаточно оснований полагать, что Фрол воспрепятствует установлению истины.

– Как же так, Господи! Какие у него основания так полагать?

– А как кусок пленки, проявленной им, по его заверению, в Москве двадцать второго апреля между тринадцатью и четырнадцатью часами, оказался в Белощапове – в ста пятидесяти километрах от Москвы, если сам он – это подтверждают свидетели, сотрудники редакции газеты «Подробности» – из Москвы в течение дня не отлучался, а в час ночи двадцать третьего был доставлен в больницу?.