Одна из комнат в верхнем подвальном этаже была оборудована под лабораторию доктора Коровина…

«Жесткое» психопрограммирование проводилось в несколько этапов и подразумевало потерю контакта Нины Рудинской с прошлым. Психиатр Коровин, слывший лучшим кодировщиком‑гипнотизером, стоил немалых денег. На «работу» его привозили с завязанными глазами Бецкой и Холмский, преимущественно по ночам. Они же расплачивались по договоренности – за каждый сеанс.

По программе Коровина изъятая из человеческой среды Рудинская подвергалась инъекциям десятипроцентного раствора амитал‑натрия, что вызывало длительный наркотический сон. На четвертые сутки ее разбудили воздействием электрошокера. Сделали это ночью, чтобы вывести из привычного режима, затем принялись угрожать побоями, изнасилованием и расправой с родителями. Так продолжалось до утра, затем ей снова ввели барбамил, но спать не давали еще несколько часов, подвергая словесному кодированию, имевшему цель – внушить полное безразличие ко всему, что еще оставалось в памяти. Подмешивая к барбамилу аминазин, Нину продержали в беспамятстве еще два дня, дважды в сутки шокируя электротоком в манере судорожной терапии. Ток пропускали через голову. После повторения цикла в периоды сна ей стали надевать наушники и прокручивать монотонную запись искаженного голоса Коровина: «Фрол. Не надо. Отпусти меня. Фрол. Не надо. Скажи им. Пусть они отпустят. Мама найдет деньги. Мама найдет. Она не заявит. Фрол. Не надо. Пожалуйста. Скажи им».

На восьмые сутки Нина ходила на прямых ногах, точно робот, натыкалась на стены, смотрела перед собой немигающими глазами, иногда бессмысленно улыбалась. Многочасовая беседа с ней подтвердила, что обещанный Коровиным результат может быть достигнут через пятнадцать дней.

Когда в подвале дачи, оборудованном под лабораторию, поочередно появились Грэм Напрасников, Бецкой, Чердаков, Череп, Гюрза, Сэнсэй – все те, кого она могла так или иначе видеть на презентации партии или в тот день, когда они ворвались на дачу в Белощапове, во взгляде Нины вдруг проявилась осмысленность, она ткнула в Напрасникова пальцем и произнесла: «Я вас знаю», что свело «зомбирование» на нет.

– Есть повод для торжества? – кивнул Аден на накрытый стол.

– Отчего же нет, Николай Иннокентьевич, – вступил в разговор Донец, успевший пригубить коньяку. – Новое правительство активно приступило к преобразованиям, а рейтинг нашей партии резко подскочил. Костромскому приписывают многие заслуги и чуть ли не в президенты прочат. Да и численность возросла на полпроцента. Прислушиваются. У меня телевизионщики интервью приходили брать.

Аден пропустил слова этого восторженного болвана мимо ушей, усевшись во главе стола, налил коньяку.

– И что ты им сказал? Что потерялась дискета с материалами по нашим секретным базам? Или что вот‑вот может быть обнародована пленка с рожами горе‑боевиков во время охоты на бомжей?..

Донец не растерялся:

– Я им сказал, чтобы по всем интересующим вопросам обращались к вам.

Минут десять трепались ни о чем, выпили за уходящий праздник. Аден подумал, что самое время поговорить о делах, иначе господа партийцы напьются и не смогут прочувствовать серьезность сложившегося положения.

– Что там с Богдановичем, Иван? – обратился он к Домоседову, и все испуганно притихли и повернули головы в сторону начальника оперотдела областного РУОПа.

– Я ему запретил контактировать с кем бы то ни было из ЦК, – объяснил Домоседов. – Пока ему предъявлено обвинение в незаконном хранении пистолета. Следователь вызывал его на допрос, после чего Леонтий запаниковал и нанял адвоката.