– Плохо, очень плохо. С АРК ни черта не получится. Там эта «условная судимость» Богдановича всплывет в два счета!

– Есть шанс закрыть дело?

– Есть. Рознер и Шорников занимаются.

Аден перевел тяжелый взгляд на Донца:

– Нажми по всем каналам, Александр Владимирович. Зря мы тебя в юстицию протолкнули? Богданович должен быть чистым и непорочным, и сразу же после суда (если таковой состоится, нужно, чтобы он вынес оправдательный приговор) пусть отправляется в Архангельск. Но еще лучше дело закрыть и ни в коем случае не допустить, чтобы его материалы просочились в прессу… Теперь меня интересует дискета.

Аден посмотрел на Холмского – того самого качка со шрамом на скуле, которого Либерман‑мдадший представил Каменеву в качестве владельца риэлторской конторы.

– Работаем, – ответил он. – Гера, как и обещал, нанял суперсыщика, он роет землю за гонорар, за ним установлено круглосуточное наблюдение. Как только дискета окажется у него, мы его закопаем.

– Что с фотографом?

– Фотограф сидит в сизо по подозрению. Если мы выясним, что он ни черта не снимал в Белощапове и кадров не существует, – выпустим Рудинскую. Она почти готова. Коровин просит неделю.

– Снимал, – опрокинув рюмку коньяку, уверенно заявил Холмский. – Грэм видел точно.

– Да что вы возитесь с этим козлом?! – рявкнул Мукосеев. – Можно подумать, нет других дел. Выяснится, не выяснится!.. Как вы собираетесь это выяснить?

Аден перевел вопросительный взгляд на Домоседова.

– Завтра я свяжусь с контролером из сизо Лучником. Он переведет к нему в камеру одного моего агента, тот раскрутит этого Неледина в два счета.

– Не говори «гоп», – покачал головой Холмский. – Если он на следствии молчал и позволил себя в камеру посадить, то цену всем этим доказательствам знает. И понимает, какой у него материалец в руках.

– Да нет у него ни черта! – снова заговорил взвинченный всей этой мелочевкой стратег Мукосеев. – Иначе бы его газетенка уже давно поместила фотографии, неужели не ясно? Пусть он досидит десять дней, а как только выйдет – устроим ему аварию…

– И вот тогда‑то его газетенка снимки опубликует! – отверг предложение Холмский.

– Что‑то я вас не очень понимаю, – окинул собравшихся мутным взглядом Донец. – По‑моему, прав полковник на все сто процентов. Утопить эту Рудинскую в болоте, а Неледину уколоть пентотал – и все он расскажет, подробно и добровольно. И убивать его ни к чему, пусть себе живет.

– Кажется, я его разгадал, – выпустил в потолок струю дыма Холмский. – Если бы он намеревался опубликовать снимки, он бы сделал это сразу, как только приехал в Москву…

– И тогда бы его спросили: а что ж ты, брат, подставил свою любовницу, не вернулся за ней, не забил тревогу? Он‑то, может, и намеревался, только обнаружил пропажу порнографии и сообразил, когда она исчезла, что он пусть косвенно, но виноват, – объяснил Аден.

– Вот и рассказал бы следователю, что видел, и пленку бы продемонстрировал! – не сдавался Холмский. – Но он этого не сделал, раз его посадили и раз пленка эта нигде до сих пор не всплыла.

– Может, он ее не проявил? Спрятал где‑нибудь в камере хранения?

– Может быть, может быть. Ну так, сказал бы следователю: так, мол, и так! Давно бы изъяли и проявили.