Каменев поморщился, почесал за ухом.

– Пожалуй, это меня устроит больше всего, – сказал. И внес конкретное предложение: – Выпьем за упокой моей души?

– Не положено, – отверг предложение Женька. – Когда дискету найдешь, тогда я за это выпью.

Дверь бесшумно отворилась, в щели показалась черная морда Шерифа.

«Чего тут вкусненького дают?» – легко читался вопрос в карих глазищах.

– Слушай, может, у него глисты? – посмотрел на Каменева Женька. – Это ж невозможно столько жрать!

В глистах Каменев не разбирался.

– У тебя где‑то пушка незарегистрированная была? – спросил он. – Мой именной «Макаров» увели.

– Я тебе завтра с «Кенвудом» и фотографиями передам, – пообещал Женька. – Он у меня в машине под сиденьем лежит. Ты ни с кем не встречайся, никому не звони, исходи из того, что ты один. Работай на того, кто тебе платит. То есть – на бандитов.

– Учи ученого! – обиделся Каменев. – Юрист заочно необразованный!

– И еще, Саня, выясни по своим каналам порт приписки черного «БМВ» номер 501‑37 МО. Хотя не исключено, что он фальшивый.

В начале шестого из подъезда, где жил Каменев, вышел человек с собакой на поводке и прогулочным шагом направился в глубь двора. Обойдя соседний дом, он сел в припаркованный у магазина «Свет» автомобиль «Рено» и растворился в утреннем городе.

Дежуривший в синем «Форде» наблюдатель его появление с Каменевым никак не связывал.

Утро мудро птицам на разлет, молодцам – на расход.

Петр Андреевич Введенский любил эти часы больше всего на свете – когда между пятью и шестью раскрываются солнцу навстречу корзинки одуванчика по луговинкам и краям полей, словно солнечные брызги сияют в изумрудной зелени. В деревне говорили: «На Глеба и Бориса за хлеб не берися», но так как значения этой поговорки никто разъяснить не мог, Введенский запретом пренебрег – вкусно поел черного хлеба с молоком и выгнал из сарая велосипед.

В балках и на песках уже цвел козлобородник, на обочинах принимались соцветия ястребинки. Птичья многоголосица предвещала начало погожего дня, правда, соловьев еще слышно не было, а ведь «малая птичка соловей, а знает май», – говорят. И Борис‑день издревле считается соловьиным.

Введенский вырулил на берег Оки, поехал по росистой траве, занимая мысли попытками толкования неподтверждавшихся поговорок. Дескать, про соловьев сочинили где‑нибудь в Курске или Костроме, а что до хлеба… Так ведь Глеба и Бориса и двадцать четвертого июля, может, это в середине лета за хлеб браться нельзя: старого не осталось, а новый не взошел?..

Наслаждаясь утренней прохладой и пением птиц, незаметно он подкатил к дому Матвея Григорьевича, нестарого еще учителя физкультуры, ниспровергателя педагогических канонов и заядлого туриста. Физкультурник стоял босыми ногами на траве двора, повернувшись лицом на восток и прикрыв глаза. Если бы не руки, медленно описывавшие полукружья, его вполне можно было принять за гипсовое изваяние: беловолосый, в белом тренировочном костюме. О его увлечении китайской гимнастикой знали все Новоселки. Одно время он даже пытался, вопреки утвержденной министерством программе, внедрить ее в школе на своих уроках. Не прижилось.

Введенский прервать занятие не решился, подождал, пока он закончит и сам обратит на него внимание.

– Утро доброе, Петр Андреич! – весело сказал физкультурник.

– Доброе, – прислонив к забору велосипед, ответил на рукопожатие директор. – Что, приносит оно вам пользу? – поинтересовался, имея в виду гимнастику.