Евгений понял, положил обещанные семьдесят рублей, вынул из нагрудного кармана сложенную пополам двадцатидолларовую купюру и показал хозяину:

– В условиях рыночной экономики допускается здоровая конкуренция, Таращенко Мэ И, – объяснил свои намерения. – Если мы договорились – продолжим разговор, если нет – будешь давать показания полковнику МУРа Каменеву бесплатно.

Кто такой Каменев, Таращенко не знал, но все же предпочел не иметь бесплатных отношений с МУРом.

– Не пугай, я пуганый, – сказал для порядка. (О том, что он «пуганый», Евгений уже догадался: на безымянном пальце его правой руки синел наколотый перстень). – Чего ты хочешь спросить?

– Почему мотоциклист?

– Потому что в руке шлем держал.

– А мотоцикл ты видел?

– Слышал. Мощный мотоцикл тарахтел, наподобие «Днепра» с коляской. Он его за углом оставил и уехал не по трассе, а по проселку – к Оке.

– Как он выглядел?

– Выглядел?.. М‑м‑м… Как покойник. Лицо такое неприятное, волосы желтые, над бровью шрам, сам загорелый. Я еще подумал, где он так успел загореть. Глаза светло‑голубые. Желтая куртка поверх тенниски.

Столетник удивился: почему по прошествии двух недель он так хорошо помнил этого человека?

– А я фотограф, – неожиданно упредил вопрос Таращенко. – До того, как этот «Кодак» купил, в ателье двадцать лет проработал.

– Во сколько он приезжал?

– В десять. Я без пяти пришел, а он – вслед за мной.

– И что сказал?

– Что сказал?.. Положил футляр с кассетой, спросил, сколько времени мне понадобится. Я ответил, что час‑полтора. Тогда он достал полтинник и постучал по наручным часам: «Чтоб через пятнадцать минут было готово, в обиде не останешься». Отошел вон туда в холл и сел в кресло.

– Дальше!

– Дальше он пленку забрал, еще полтинник положил: «Помалкивай», – говорит. И быстро вышел. Я в окно выглянул, он по тротуару туда, влево, шел. Шлем на ходу надевал.

– Никто его не ждал?

– Я не видел. Может, кто и ждал у мотоцикла. Напротив цистерна с молоком всегда стоит, можно у молочницы спросить.

Евгений отдал обещанную двадцатку.

– А почему ты его покойником назвал? Загорелый ведь, говоришь?

– Ну и что, что загорелый? Голос такой… потусторонний, что ли, и глаза будто у наркомана. Словно не его глаза – мимо куда‑то глядят, в пустоту. Змеиные глаза, даром что голубые. – Таращенко запрятал двадцатку в задний карман брюк, подумал и добавил: – Ни разу не мигнул.

– Ладно, спасибо, Таращенко Мэ И, – сказал Евгений. – Если он вдруг объявится, не торгуйся, мой тебе совет. Лучше скажи, что ты меня никогда не видел.

…Через двадцать минут он разыскал молочницу и еще двух женщин, покупавших у нее молоко и видевших мотоциклиста. В один голос они утверждали, что мотоцикл был большой и тяжелый, цветной, только заляпанный грязью. Мотоциклиста никто не ждал, он приехал и уехал один по шоссе в направлении реки.

ГЛАВА 33

Встретились они на Стромынке – Каменев и Либерман. За рулем «Мазды‑626» цвета пуштулимского мрамора сидел человек, приглашавший Старого Опера за столик в кафе «Пикник». Представленного владельцем риэлторской конторы качка со шрамом на скуле на сей раз с ними не было. Машины остановились неподалеку от «Матросской тишины», что Каменев счел весьма символичным.

– Как дела, полковник? – с насмешкой спросил Либерман.