– Нет тут никакой связи, не старайтесь. Юрий был категорически против моего отъезда. Вообще он был чудовищным эгоистом. Ему было сорок пять, мне – двадцать пять, а он хотел, чтобы я непременно сидела дома и жарила ему котлеты.

«Это ты уже говорила», – подумал Каменев.

– А где он работал?

– Работал? – подняла она выщипанные бровки. – Халтурил, вы хотите сказать?

– Почему… халтурил?

Она дробно засмеялась:

– Это он так говорил, терпеть не мог слово «работать», утверждал, что оно происходит от «раб». Так вот, халтурил он по классным фирмам, где платили много и сразу. Но и спецом он был классным, об этом говорили многие его коллеги. Помню, фигурировал Мосгорстрой – мы отмечали день рождения его шефа из информационно‑аналитического, кажется, отдела. Потом была какая‑то фирма по недвижимости…

– По недвижимости? – встрепенулся Старый Опер.

– Ну да. Он для них составлял какую‑то особую программу.

– А вы не могли бы припомнить, какая именно? Как она называлась или хотя бы где находилась?

Она задумалась, высокий лоб ее чуть наморщился.

– М‑м‑м… Нет, пожалуй. Он никогда не говорил мне о своей халтуре. Приносил домой деньги, закатывал красивые посиделки в кабаках. Он это любил. Говорил, хочет наверстать молодость, время, прошедшее в лагерях.

– Значит, в эту квартиру вы переехали уже после развода?

Она ответила не сразу, докурила сигарету, погасила ее в хрустальной пепельнице, с близоруким прищуром посмотрела на Каменева:

– А вы, случайно, не из налоговой инспекции будете? – мило улыбнулась.

– Ну что вы! Был бы я из налоговой, непременно бы отведал коньяку, – заверил Каменев.

Она опять засмеялась:

– Нет, в эту квартиру я въехала в конце января. Кончился мой контракт, я вернулась и купила себе квартиру.

Спросить ее о том, сколько получает переводчица при торговой миссии в Марселе, он не успел: в кармане зазвонил телефон и он, извинившись, приложил трубку к уху:

– Слушаю вас, Каменев.

– Сан Саныч, Филимонов беспокоит, – послышался хрипловатый голос участкового. – Ты сейчас где находишься?

– На ответственном задании, – шутливо прикрыв трубку ладонью, сквозь зубы сказал Каменев. – А что, Николай Петрович?

– Как только освободишься, дуй в ИВС на Текстильной, тут для тебя придержали интересный экземпляр, его сейчас в сизо отвезут, так что поторапливайся.

– Я понял тебя, уже еду, – ворчливо проговорил Каменев и развел руками: – Всем‑то я нужен. Ни днем ни ночью покоя нет. То один в гости приглашает, то другой.

Такой манере он научился у Женьки – это тот всегда притворялся дурачком, выуживая в непринужденной болтовне ценные сведения. Но с Кореневой у Старого Опера ничего не получилось, она все сорок пять минут «вешала ему лапшу на уши» – не то действительно приняв за дурачка, не то, наоборот, раскусив лицедейство и усмотрев в его интересе к бывшему мужу какую‑то для себя опасность.

– До свидания, Светлана Алексеевна, – поклонился Старый Опер, – может, даст Бог, еще свидимся. Премного благодарен за беседу.

– Ого! – восхитилась Коренева изысканными манерами собеседника и протянула ему вялую руку для поцелуя. Каменев сделал вид, что не понял – пожал ладонь. – Не думаю, что я оправдала ваши надежды.

– «Кто живет надеждой, рискует умереть голодной смертью», – ни к селу ни к городу процитировал Старый Опер Франклина, полагая, впрочем, что слова эти принадлежат Валерии, от которой он их слышал.