Люсьена – круглолицая, шестьдесят девятого года рождения, большеокая и пухлогубая особа в черно‑белом одеянии, с гладко расчесанными на пробор и заколотыми гребнем волосами – сперва побледнела, потом, наоборот, покраснела и стала похожей на багровое уже солнце, видневшееся в окно между двумя девятиэтажками.

– При чем здесь Леонтий?.. Какой еще адрес, да и зачем мне все это? – беспомощно обводя углы маслянисто‑черными глазами, залепетала она.

«Да, без старшей сестры – как без подпорки», – сразу сообразил Решетников.

– Ну как же зачем? – продолжал он наседать, впрочем, не повышая голоса. – А звонили вы ему зачем?

– Кто звонил? – изумилась она и покраснела еще больше. – Я звонила? Да что вы такое говорите?

– Я говорю то, что знаю, Люсьена Вячеславовна. К нам обратилась жена Леонтия Борисовича Кира Михайловна Богданович. Ваши звонки достаточно долго омрачали и ее существование, и их семейную жизнь. Зачем же шантажировать, Люсьена Вячеславовна, ведь Богданович свое отсидел, не правда ли?

– Никого я не шантажировала! – вскричала младшая Воронова так, чтобы крик ее прозвучал призывом старшей на помощь.

Помощь не замедлила сказаться.

– А ну, Люська, гони этого сыщика к чертовой матери! – приказала она зло, представ в дверном проеме широко распахнутой двери. – Нет у него никаких доказательств! Пшел отсюдова!..

Решетников не двинулся с места:

– Каких доказательств нет, Эльза Вячеславовна? Доказательств чего?.. Того, что звонили? Доказательств не нужно. Кира Михайловна, не выдержав шантажа, покончила жизнь самоубийством. Она застрелилась двадцать второго апреля у себя на даче в Малаховке.

Люсьена ойкнула и перекрестилась; хватив воздух ртом, не сумела скрыть испуга и старшая сестра, похожая на младшую лицом, но в два раза превосходившая ее массой.

– Значится, так! – пришла она в себя первой. – Никуда и никому мы не звонили, после суда с Богдановичем не виделись и видеться не хотим и до жены его никакого касательства не имели! А вы идите, откуда пришли, и оставьте нас в покое!

Эльза пыхнула и, прошипев: «Ах так? Ну, щас!» – удалилась на кухню, и Решетников слышал, как она по телефону вызывает какого‑то Петра, нещадно бранясь и лживо уверяя, что к Люське явился какой‑то хмырь и угрожает.

– Я не звонила, – божилась Люсьена, глядя на Решетникова расширенными от испуга глазами. – Вот вам крест, не звонила! Ведь я и из Москвы уехала… понимаете? Подольск – мой родной город, в этой квартирке еще моя мать жила. Она умерла после того, что этот подонок, прости Господи, со мной сотворил. Не выдержала, заболела и через год умерла.

– А здесь вы живете вместе с сестрой?

– Нет, у нее своя квартира, хорошая трехкомнатная, на проспекте. Она с двумя детьми и мужем Петром живет, а я одна…

Потом они заголосили обе, Решетников поднял руку, прося слово, и, когда они замолчали, мягко произнес:

– Меня интересует Богданович Леонтий Борисович. И не только меня. Возможно, мы поговорим и разойдемся и больше никогда с вами не встретимся. А если вы отказываетесь разговаривать – воля ваша, тогда продолжите беседу с уже знакомым вам следователем Протопоповым. – При упоминании фамилии Протопопов Эльза, снова было открывшая пасть, захлопнула ее и насторожилась. – Или Донцом, – бесстрастно продолжал Решетников. – Правда, сейчас он аж заместитель министра юстиции, ему некогда, но мы подберем кого‑нибудь из прокуратуры. Следователя Кокорина, например, которому дал показания Богданович о звонках.

– Вам русским языком говорят: мы не звонили! – с дрожью в голосе сказала старшая.