«Нет, это не Леля, – дедуктивно помыслил Каменев напоследок. – Значит, она уснула раньше меня».

Утром оказалось, что они заночевали у Илларионовых – засиделись допоздна, слушая рассказы Женьки Столетника, бывшие, несомненно, правдивыми, но друзьям – и особенно женщинам – казавшиеся заимствованными у Свифта или Стивенсона. Чета Столетник уехала домой вечером, а Каменев и Алексей Иванович все никак не могли расстаться, в кои‑то веки найдя для беседы темы, не касавшиеся преступлений. Еще при Валерии шли разговоры об искусстве… или литературе… Наверно, все‑таки о литературе, потому что Алексей Иванович читал какие‑то стихи… кажется, Лермонтова, про то, как мужик сидел в камере‑одиночке, а к нему прилетал дрессированный орел и приносил мясо.

Вместе с Илларионовыми они славно позавтракали вчерашними объедками из артишоков, крабов, «Рокфора», запили «Паризьеном» и «Голден Уиддингом» – тем самым «пойлом», которое было оставлено на столе, как оказалось, самим Каменевым. Почувствовав некоторое облегчение, Старый Опер нахально стрельнул у Кати четвертак на такси, и они с Лелей откланялись.

– Ты бы хоть побрился, Саша, – ворчала Леля, – ходишь как бомж. Когда ты в парикмахерской в последний раз был?

– Давно, когда в ходу были деревянные рубли и кожаные полтинники, – обхватил ее за плечи Каменев и заунывно запел:

Сойдутся вновь друзья, подружки,

Но не сойтись вовеки нам…

Если бы таксисту кто‑то сказал, что позади него дурачится слава и гордость отечественного сыска, отставной полковник МУРа Каменев, он наверняка бы вылетел на полосу встречного движения; но так как представлять Старого Опера было некому, «шеф» потрогал карман куртки, в котором лежал наготове газовый баллончик, и домчал их до дома на проспекте Мира вдвое быстрее обычного, не претендуя на чаевые.

Дома их поджидал «сюрприз». Ключи от замков – довольно искусных замков, сработанных в Англии, с «одним шансом из миллиона» – не понадобились: квартира оказалась не запертой, что заставило сердце хозяев тревожно замереть.

Все стало ясно уже в прихожей. На вешалке недоставало лисьей шубы жены отставного полковника, а стене – часов с боем. Каменевы на ватных ногax дошли до комнаты и остановились на пороге. – «Враги сожгли родную хату», – мрачно констатировал Старый Опер.

Воры, не пытаясь скрыть следов, поработали на славу: на столе не было Лелиного портативного компьютера, створки всех отделений секции были распахнуты, фамильных драгоценностей, хранившихся на полке в бельевом шкафу, тоже можно было не искать; «ушел» именной пистолет Каменева, подаренный еще министром Ериным, а главное (во всяком случае, Леля посчитала впоследствии, что это главное) – исчезли эскизы одежды, над которыми она работала полгода и которые должны были принести ей долгожданную славу модельера на предстоящем августовском показе в Вене.

Сдержанная, щедро наделенная чувством юмора, Леля не выдержала: опустившись на диван, закрыла лицо ладонями и принялась тоненько выть. Сквозь пальцы ее сочились черные слезы, плечи содрогалась. Совершенно не предвидевший такого зигзага судьбы Старый Опер присел рядом, обнял жену.

– Видишь, как хорошо, что у нас не было денег, – подвел он итог. – А ты меня за это пилила: «Денег нет! Денет нет!»

– Как мы теперь жить будем, Сашка? – вопрошала она, раскачиваясь из стороны в сторону, словно маятник украденных часов. – Что теперь делать‑то?..

– Воровать, – уверенно ответил Каменев.