Впоследствии Марик себя уговаривал, что именно этим очкастый его и купил. Одно дело петь из-под палки, потому что тебе недвусмысленно пригрозили отлучением от сцены. Не зря же разговор зашел об образовании, соответствии званию и репертуаре на гастролях. Марату явно давали понять, что товарищи в курсе всех обстоятельств его биографии, и намекали, что нужно быть сговорчивее. Но Марату хотелось верить, что согласился он петь «Торжественный марш» только из-за личной просьбы Леонида Ильича. К пожилому генсеку он относился с симпатией: после одного мероприятия в неформальной обстановке, на которое приглашали певцов первого эшелона, им удалось несколько минут пообщаться, Брежнев пожал ему руку и сказал несколько одобряющих слов, так важных для начинавшего тогда артиста. Эту поддержку Марик не забыл и «марш» петь согласился.

Но, отработав номер на репетиции, за кулисы ушел все же расстроенный. Рявкнул на Мопса, мол, мы еще обсудим, почему мне заранее не согласовали репертуар, и пошел в гримуборную. Ему предстояло дождаться репетиции финального номера. Тоже радость – выступать первым, а потом три часа торчать за кулисами, ждать завершения концерта. Очевидно, недовольство было написано у него на лице, потому что он вдруг услышал низкий и красивый женский голос:

– Не расстраивайтесь так, Марат. Песня у вас достойная, а своим исполнением вы облагородите любой материал.

Марат обернулся. В проходе стояла Мария Беляева. В нарядном синем платье с шифоновым верхом, в вечернем макияже. Как будто не на репетицию пришла, а на полноценный концерт. Он тогда впервые обратил внимание на ее осанку, поистине королевскую. Да и в целом на фигуру. И голос. Низкий голос приятно волновал.

– На вас просто лица нет, – продолжила Мария. – Хотите чаю? Я только что заварила. Настоящий краснодарский, с гастролей привезла. Верхние листочки, самые вкусные. Не то, что в коробки фасуют. Пойдемте.

И распахнула дверь своей гримерки. Которую ни с кем не делила! Что само по себе поражало – свободных комнат всегда не хватало, и артистов уплотняли вне зависимости от званий и рангов, соблюдая единственный принцип: мальчики к мальчикам, а девочки к девочкам. Но в гримерке Беляевой не было никого, только заварочный чайник, чашка (Мария тут же достала из шкафчика вторую) и плитка шоколада «Балет».

Меньше всего сейчас Марат был настроен на чаепитие. Но в присутствии Марии его раздражение куда-то улетучилось. Мелькнула мысль, что чай ему бы действительно не помешал. А приятный собеседник – тем более. И с Мопсом ругаться перехотелось.

– Вы знаете, в Краснодаре уже настоящее лето, двадцать градусов, все ходят раздетые, – спокойно рассказывала Беляева, разливая чай по чашкам.

А Марик любовался ее движениями, плавными, спокойными. Вдруг подумалось, что именно такой должна быть настоящая женщина. Она намного полнее субтильной, похожей на девочку-подростка Аллы, но Марату неожиданно и такая фигура показалась привлекательной. Женственной. Ну да, она ведь вокалистка. Среди женщин-певиц мало худышек, как они говорят: голос должен на что-то опираться. Вполне справедливо говорят. И взгляд за что-то должен цепляться.

– В Свердловске еще лежит снег, – поддержал Марик беседу как мог. – А в моей родной Республике сейчас, наверное, гранат цветет. Вы когда-нибудь видели, как цветет гранат?

– Я даже не видела, как он растет, – улыбнулась Мария. – Это дерево?

– Куст. Большой пышный куст, который легко принять и за дерево.

– Обязательно полюбуюсь. У меня через три недели гастроли на юге.

– А где именно? – оживился Марик.