– А где именно? – оживился Марик.

Она назвала город его детства. И Марату вдруг стало тепло-тепло то ли от выпитого чая, то ли от присутствия красивой женщины, так умиротворяюще на него действующей, то ли от мыслей о доме, где он не был уже несколько лет. И почему, собственно, не был? Работа, концерты, записи. И Алла, везде за ним следовавшая хвостом. Она несколько раз намекала, что хотела бы познакомиться с родителями Марата. Марик всегда пресекал подобные разговоры. Однажды объяснил, что родителей у него нет, что воспитывали его бабушка и дедушка, которые уже очень пожилые, чтобы сваливаться им на голову. При этом умолчал, что оба были бы чрезвычайно рады видеть внука, но внук понятия не имел, как представлять им Аллу. Дедушка Азад вряд ли разделил бы его взгляды на отношения с женщиной без всяких обязательств.

А теперь он допивал чай, смотрел на Марию и думал, что ее он бы представил деду без всяких сомнений. И сам себе удивлялся. Не слишком ли поспешные выводы? Его всего лишь пригласили на чашку чая. Но мысленно он уже прокручивал свой гастрольный график и прикидывал, что у него через три недели? А может быть, сорваться в Республику? Что, интересно, на это скажет Мопс?

* * *

Она проснулась, не понимая, что ее разбудило. В комнате было светло, оранжевый свет фонаря освещал не только улицу, но и нескромный интерьер: большая, слишком большая для нее одной кровать с высокой спинкой, туалетный столик, на котором поблескивало десятка три фарфоровых статуэток. Домработница, наверное, проклинала хозяйку, тратя по часу, чтобы стереть пыль с ангелочков, котят и цветочных корзиночек. Напольные часы – красное дерево, антиквариат – стояли в углу, на них свет из окна не падал, но Мария Агдавлетова и так знала, который час. Три пятнадцать. Если она просыпалась среди ночи, то неизменно в три пятнадцать, как в ту ночь, когда всё закончилось. Она тогда тоже проснулась будто от толчка. И обнаружила, что вторая половина кровати пуста. Как Марат выбрался из дома? Да так, чтобы она не слышала? Как он мог так с ней поступить?

Мария Алексеевна встала, накинула халат и пошла на кухню, хорошо зная, что уснуть сегодня уже не получится, незачем и пытаться, только время зря переводить. В такие ночи она предпочитала выпить кофе и заняться каким-нибудь полезным делом, а дел всегда находилось предостаточно. Она ушла со сцены, когда Марат заболел, и не вернулась после его смерти. Век артиста и так недолог, артистки – еще короче. А сто`ит хотя бы ненадолго выпасть из обоймы, и тебя уже никто не ждет. Да и не могла, не хотела она больше петь и улыбаться зрителям. Но были ученики, была телепередача на не очень популярном канале для интеллектуалов и любителей музыки, для которой она сама писала сценарии и которую сама же вела, были постоянные встречи с журналистами, которые чаще хотели поговорить о ее знаменитом муже, нежели о ней самой.

Вот о муже она говорить не хотела. Много лет не хотела. Приходилось, конечно. И она надевала маску, которая понравилась бы всем, – умеренной скорби. В театральном институте хорошо научили входить в образ. Без маски, без игры в сдержанную, но печальную вдову она бы истерично рыдала прямо на камеру, как рыдала на похоронах, которые, к счастью, не снимали. И в истории не осталось, как она чуть не кинулась туда, за ним, в свежераскопанную землю, и как держали ее с двух сторон Леня Волк и Андрей Кигель. Которых она люто ненавидела в тот момент за то, что живые, что стоят тут рядом.

Потом, через несколько дней, или недель, или месяцев, пришла в себя. И закрылась наглухо, надела маску. Но дома все равно оставалась наедине с тишиной и вещами, ежесекундно напоминавшими о нем. Его рояль, его ноты, его концертные костюмы в шкафу, его портрет на стене. Она начала с ним разговаривать. Она по несколько раз за день подходила к шкафу, открывала зеркальную дверцу и трогала его вещи. Однажды поймала себя на том, что перекладывает с книжной полки на столик у телевизора его очки с мыслью, что Марик опять их потеряет.