– Что‑нибудь еще? – спросил Алекс.

Поколебавшись, Юар все же сказал:

– У нас сложилось впечатление, что эта квартира не была их домом.

– Что? – удивился Алекс.

Юар покосился на Петера, который сидел, сжав челюсти и уставившись в стену.

– Я же говорю – это только ощущение, – объяснил Юар. – Дом удивительно безликий, словно каждый его квадратный метр там обставлен только с представительскими, так сказать, целями.

– Нам придется разобраться с этим, – ответил Алекс. – Дачные домики и прочее не обязательно должны быть записаны на родителей. С таким же успехом их могли зарегистрировать на одну из дочерей. Фредрика, не возьмешь на себя и это, раз уж взялась?

После чего объявил, что совещание закончено.

Ровно в два часа Петер явился к начальнице отдела кадров, Маргарете Берлин, не ожидая ничего хорошего. Он не мог забыть строгий взгляд Алекса. Пару минут ему пришлось подождать за дверью.

– Заходи и закрой дверь, – сказала Маргарета Берлин своим неподражаемо сиплым голосом – результат, скорее всего, злоупотребления виски и все более громкого opa на подчиненных по мере продвижения по карьерной лестнице.

Петер поспешно сделал, что велено. Он испытывал бесконечное уважение к этой высокой плотной женщине на столом. Волосы Маргареты были очень коротко подстрижены, но ей все равно удавалось выглядеть женственно. Своей большой рукой она указала ему на стул напротив.

– Анна‑Карин Ларссон – тебе знакомо это имя? – спросила она так резко, что Петер вздрогнул.

Он покачал головой и сглотнул.

– Нет, – ответил он и смущенно кашлянул.

– Не знаешь? – переспросила Маргарета чуть мягче, хотя глаза ее все еще были темным от гнева. – Так я и думала.

Она выдержала паузу.

– Но зато тебе нравятся рогалики?

Петер собрался уже перевести дух: если у нее нет на него ничего, кроме той дурацкой истории, то скоро его отпустят на все четыре стороны. Но кто такая эта Анна‑Карин Ларссон, он все еще не знал.

– Ах, вот в чем дело, – сказал Петер и чуть улыбнулся: этим приемом он пользовался, чтобы смягчать сердца женщин любого возраста. – Если ты меня вызвала из‑за шутки с рогаликами, то сразу скажу: я ничего такого не имел в виду.

– Да ну? Это, конечно, обнадеживает, – сухо заметила Маргарета.

– Нет, правда, – повторил он и развел руками. – Если кого‑нибудь в кафетерии обидело, что я выразился немного… ну… как сказать, – вульгарно, – то я, разумеется, прошу прощения.

Маргарета посмотрела на него через стол. Он не отвел взгляда.

– Немного вульгарно? – переспросила она.

Петер растерялся:

– Может, излишне вульгарно?

– Да уж. Можно сказать, крайне вульгарно. И очень печально, что Анне‑Карин пришлось терпеть такое поведение всего лишь через три недели, как она начала работать у нас.

Петер дернулся. Анна‑Карин Ларссон. Вот как, значит, ее зовут, эту очаровательную аспирантку, перед которой он опозорился.

– Я, разумеется, разыщу ее и извинюсь, – затараторил он, запинаясь. – Я…

Маргарета остановила его жестом:

– Само собой, извиниться придется, – веско произнесла она. – Это настолько очевидно, что даже не обсуждается.

Черт побери. Значит, эта кукла распустила нюни и первым делом побежала жаловаться начальству. Маргарета словно прочла его мысли:

– Нет, это не Анна‑Карин мне рассказала.

– Не она? – переспросил недоверчиво Петер.