Не желая растягивать момент, Бансабира вернулась к разговору.

– Русса – единственный, в ком я не сомневаюсь. Кресло танов Яввуз маячит перед ним с раннего детства, а он только и делает, что охраняет сидящего на нем и смотрит тому в глаза, как виноватый пес.

– Ему есть, за что просить прощения, – чуть жестче, чем ожидалось, ответил тан.

– Все допускают ошибки. Он не уберег ни меня, ни отца, и теперь уж …

– Разве это не доказывает, что он попросту ни на что негоден?!

Бану оторопела. Набрала в грудь воздуха.

– Я верю, что он окажется в этом смысле не хуже Ула. В любом случае, Сагромах, это временная мера. Как только у нас появится ребенок, я при тебе сожгу этот документ.

– А вторая копия?

– Сам сожжешь.

Сагромах кивнул. В лице явно читалось облегчение. Он поступил правильно, да: ей всегда нужно давать время для объяснения, если уж он, этакий болван, не способен видеть также далеко вперед.

– Тану? – постучал Гистасп. – Я зайду?

– Да, – тут же отозвалась женщина. – Что у тебя?

Гистасп, одетый в походную форму времен Бойни Красок, приветственно кивнул Сагромаху и доложил, что с Гайером все в порядке, а Этер весь вечер обхаживает Иттаю.

– Не возьму в толк, ведет себя так, словно она и впрямь понравилась ему.

Бансабира качнула головой и махнула рукой:

– Да десять раз. Просто Этер или подлый, как змея, или тупой и неугомонный, как бык весной. Яфур наверняка сказал ему сидеть смирно, но он, похоже, намерен сыграть по своему. Выбрал и теперь надеется не оставить мне вариантов, кроме его свадьбы с Иттаей или публичного скандала. Тц.

Гистасп в лице не изменился, но в душе знатно хохотнул: похоже, подобное решение брачного вопроса весьма популярно в последнее время.

– Раз он так рвется испортить мне жизнь, – вдруг жестко заявила Бану, – не откажусь от отве…

Все трое в комнате обернулись на странный хруст за окном. Учитывая расположение танской спальни на четвертом этаже чертога, любое подобное обстоятельство было неожиданным и тревожным.

Никто не издал ни звука. Гистасп первым сделал осторожный, бесшумный шаг к окну. Бансабира остановила жестом. Тихонечко потянула из за рукава туники узкий нож, так что и намека на шелест слышно не было. Зато за окном что то опять проскрежетало – совсем тихо и коротко.

Маатхас, в эти дни тоже предпочитавший не расставаться с оружием, высвободил меч. Звук, с которым острие покидало ножны, заглушил недовольное цоканье за окном, зато утяжелившийся вздох в повисшей следом тишине уловили все.

Гистасп положил ладонь на рукоять кинжала за поясом, облизал губы. Внешне бесстрастный, внутренне, он подобрался, взведясь, как пружина, чтобы быть готовым к любому броску сейчас: грудью перед на защиту танши, к окну с клинком наголо – в атаку, и даже к Маатхасу, если вдруг окажется каким нибудь немыслимым образом, что он имеет какие нибудь тайные связи с Каамалами и намерен навредить госпоже.

Бросок действительно случился – в отворенное навстречу летнему ночному ветру окно влетело что то тяжелое. Повинуясь рефлексам, все трое на мгновение оглянулись на безвестный презент. По одному шлепку танша поняла, что именно упало на пол.

Бансабира кивком велела Гистаспу осмотреть сверток, а сама кошкой приблизилась к ставням, прижимаясь спиной к стене. Гистасп развернул брошенную голову, сдержал рвотный позыв и, приподняв за волосы, показал Бану. Серого лица не узнавал никто.

Маатхас помрачнел окончательно. Бансабира перехватила нож удобнее, чтобы наверняка, с одного удара, всадить в гортань – спереди или сбоку.

И даже успела поймать момент, когда звук её дыхания слился с чьим то еще.