– К Яфуру пару человек из своих мечей, по тракту к Дайхатту отрядил Ри.

Бансабира почти незаметно повела головой в сторону генерала: странный выбор, не говоря о том, что Гистасп самовольно влез в сотню Серта.

– Из всех крепких конников он самый худой, – объяснил генерал.

«Но даже он может не нагнать этеровского гонца», – услышали все в повисшей тишине покоя.

Мать Воздаяния, вздохнула Бану. Ни Юдейра, ни Рамира, чтобы подключить силы разведки, а Варна еще никто не знает. Ему нужно, по меньшей мере, полгода, чтобы наладить сообщение с теми, кого оставили напоследок Юдейр и Рамир, и еще полгода, чтобы восполнить пробелы там, где, лишенные знакомых предводителей, дезертировали несколько человек.

Бансабира, не стесняясь, нахмурилась, провела ладонью по лицу, уперлась ладонями в оконную раму.

Именно сейчас отчаяннее всего нужна была рука из тени. А у неё даже тени не оставалось.

Со злостью Бансабира закусила губу. Видимо, предопределение все же есть, и её – в том, чтобы никогда не потакать желаниям. Нет смысла винить в чем то Маатхаса: собственная слабость Бансабиры привела к таким последствиям. Не уступи она, Этеру не за что было бы ухватиться.

Любовь превращает в размазню – она знала это всю жизнь. И именно поэтому, должно быть, так сильно и так по особому восхищалась Гором.

Танша набрала полную грудь воздуха, сжала зубы.

– Итак, мне придется положиться на удачу? – без вопросительной ноты спросила она у собравшихся. – Что на недоумка, посланного Этером, свалится звезда с неба или его конь угодит в яму на дороге? Сорвется в обрыв, потонет в Бенре? – спросила без единой эмоции в лице. – Этер предлагает мне ждать благоизъявления или возмездия судьбы, – потерла губы, – которую выбрал для меня. Ранди Шаут тоже пытался навязать судьбу, которую выбрал для меня, – усмехнулась танша и примолкла.

Связать Ранди Шаута ей последовательно помогли сначала Рамир, потом Юдейр.

Рамир и Юдейр.

Рамир и Юдейр…

Неужели она, как и Сцира Алая, ничего из себя не представляет без помощи мужчин, скрытых временем Матери Сумерек? Неужели все, чего она достигла, добилась только этими, чужими руками, и теперь нет ничего, что осталось бы в её собственных?!

От осознания никчемности Бансабира была готова взвыть.

– Я возьму сына. Гистасп, распорядись об обеде и позови Руссу, – ровно велела она, медленно оборачиваясь.

– Слушаюсь, – со скучающим видом отозвался генерал, отдал ребенка матери и вышел. – Пойдемте, тан, – позвал он, уходя. – Я провожу вас.

Маатхас глянул на Бансабиру. Ничего, кроме невозмутимости, в ней не было.

– Я приду вечером.

Женщина кивнула: едва ли Сагромах виноват в чем то, кроме её утомленного счастьем тела.

И – яды Шиады! – воспрявшей души.

* * *

Сагромах отправился в отведенный покой и, что случалось редко, попросил Хабура оставить его наедине с самим собой.

Никогда прежде Маатхас не встречал людей, которые бы так пугались собственной доброты, счастья, удовольствия. С ней никогда не было легко, и даже минувшей ночью – сейчас Сагромах мог вспоминать с улыбкой – Бану долгое время умоляла погасить свечи, чтобы тан не видел шрамов, щедро рассыпанных по всему телу. Как ей приходится раз за разом разжевывать ему свои замыслы, так и ему постоянно приходится объяснять ей, что любят – не за красоту тела. Любят целиком, всего человека, до донышка, до каждого несовершенства и недостатка.

Вроде шрамов, которые он целовал один за другим, заставляя женщину в его руках расслабиться – и растаять.

Он потратил полночи и больше половины сил, чтобы Бансабира смогла, наконец, довериться ему и особенно – себе.