– Бану! – только и успел возмутиться Сагромах, когда та, скинув одеяло, выскользнула из постели – нагая и светящаяся от отражения солнечных лучей на алебастровой коже. – Бансабира! – настойчивее вспыхнул Маатхас, когда женщина даже не откликнулась на первое его недовольство.

– Не время для скромности, – сдавленно бросила танша, подхватывая одежду. Быстро осмотрела корсаж и платье в руках. – Это все слишком долго, – определила Мать лагерей, кинувшись к стулу, на спинке которого висел халат, который танша обычно носила в покоях перед сном. Запахнулась.

– Бану…

– Сагромах! – в голосе женщины слышалась мольба. – Сейчас не время для всего. Если Этер узнает, тут же осведомит Дайхатта, и тридцать тысяч копий уплывут в руки раману Тахивран, – не давая мужчине опомниться и злясь, что все приходится ему разжевывать, Бансабира метнула взгляд на генерала. – Лигдама ко мне. И приведи следом Гайера. Быстрей.

Гистасп только кивнул и тут же исчез.

– Одевайся поскорей, пожалуйста.

Кое как прибрав кровать, Бану рванула в туалетную, огляделась, и попыталась, как могла скоро, переодеться. Благо, несколько комплектов одежды, пошитых по образцу из Храма Даг, всегда лежали наготове.

Гистасп едва успел привести сонного плачущего Гайера и переглянуться с Маатхасом, который старался пригладить бугры на неровно заправленной кровати. Лигдам бегом ворвался в комнату для одеваний и пока оставил там всю принесенную к вчерашнему ужину снедь. Все становилось до смешного очевидно, и он не раскрывал рта. Вынырнул обратно, заслышав шаги в коридоре – и как раз вовремя.

– Где же моя любимая невестка? – сияя, как отполированный праздничный кубок, в спальню Бану шагнул рыжебородый Этер.

Маатхаса приметил сразу и растекся в самодовольной ухмылке. Вот же гнусная шлюха – спуталась таки с Лазурным выродком.

Маатхас скрипнул зубами – и вдруг обнаружил, что держит за руку Гайера. Что? Кто и когда успел?

– Ахтанат, – учтиво поклонился Гистасп. Этер только заинтриговано глянул на него, но значения не придал.

– Гляжу, Сагромах здесь. Сколько лет, сколько зим.

Этер шагнул вперед, и мужчины, вцепившись друг в друга одинаково дерзкими взглядами, пожали руки – как перед поединком на турнире.

– Этер, – поздоровался Маатхас.

– Не ожидал увидеть тебя тут, – пропел Каамал. Гистасп сверкнул глазами: в голосе Этера мелькнули интонации, знакомые всякому, кто знал его отца по прозвищу Льстивый Язык. Не дай Боги, чтобы этот бесстрашный рубака обрел хитроумие Яфура. Права танша: нельзя иметь соседом эдакую проблему, к тому же при его то деньгах.

– Уже играешь роль моего брата? – ехидно осведомился Этер. – Только с Гайером или в этой постели тоже стараешься? – Этер, наконец, перестал ухмыляться и движением коротко остриженной головой указал на кровать. Маатхас оскалился – и сжал пальцы Этера до хруста.

Не к добру, сглотнул Гистасп.

– Что тут происходит? – строго спросила танша, выходя из туалетной. Её взгляд пронизывающе уперся в Этера, и даже тому сделалось не по себе.

– А, Этер, – чуть поджала губы, оглядывая деверя с головы до ног. – Рада видеть. Мы собрались прогуляться. Пойдем с нами, расскажешь, зачем прибыл.

– Эм, – неожиданно замялся Этер. – Сестрица, – по свойски заговорил Каамал, отпустив, наконец, руку Маатхаса, – я едва с коня слез, дай дух перевести.

Бансабира смерила его взглядом еще более презрительным, чем прежде: если так утомился сидеть в седле, зачем тогда вообще в него лез? А если и влез, то что тут забыл, в её комнате. Сидел бы дома…

– Лигдам, – сухо скомандовала танша.