Интересно, повезет ли ему, Гистаспу, точно так же? Ведь, как ни посмотри, они с Бану отличаются только тем, что танша привыкла браться за дело с места в карьер и удивлять потом всех заранее продуманной игрой, а он, Гистасп, обычно пускается в рассуждения о том, почему игра не стоит свеч.

* * *

Бансабира заснула незадолго до утра, первой. Маатхас умиленно смотрел на неё, ощущая каждой клеткой, как именно сжимается при ударах сердце и разжимается снова. Вот, оказывается, что значит, чувствовать пульс жизни.

Бану лежала рядышком, в неудобной, чтобы обнять её, позе лицом к нему, посапывая, как дитя. Он вытянул руку немного над собой и запутался пальцами в белом золоте волос.

Все печали изглаживаются с чела человека, который любит взаимно.

Много ли значило наличие у неё какого то прошлого, если этой ночью, с ним, она впервые открывалась до глубины сердца?

Много ли значил весь его, Сагромаха, опыт, если он так долго был дураком? Сколько меж ними залегло недомолвок и разочарований. Сколько было глупостей и игр, нелепых, бессмысленных, как стало очевидно этой ночью? Как много обрушилось слов…

И все – лишние.

* * *

Маатхас, разбуженный сиянием солнца сквозь приотворенное окно, попытался лечь поудобнее и плотнее прижать Бану к себе – когда она успела перевернуться к нему спиной, и как давно он обнимал её? Видать, немало, раз рука затекла. И вдруг весь сжался и взвыл.

– Сагромах? – сквозь сон подернулась Бану, едва ворочая языком. – Что … случилось что?

– Ммм, – измученно промычал он, не в силах передать, как невыносимо ломило спину.

* * *

– Надо послать за завтраком, – растрепанная и помятая, Бану с трудом уселась на кровати. Все её тело тоже болело, в особенности руки и ноги. Но Маатхас явно страдал сильнее, и Бансабира помогла ему устроиться удобнее, полусидя полулежа, подоткнув под поясницу подушки.

– Я как старик какой то, – немного пристыженно протянул тан, всерьез ощутив укол от собственного превосходства в годах.

– Да ладно … тебе, – не менее робко отозвалась Бану.

Все таки смущается, подумал Сагромах и обнял женщину, заставляя Бансабиру покраснеть сильнее. Вспоминать, что они вытворяли, оказалось мучительно стыдно, и Бансабира прятала глаза.

– Думаю, лучше спускаться вниз, – вздохнув, признал тан. – Тебя хватятся за завтраком.

Бансабира фыркнула, пожав плечами:

– Я Мать лагерей: никто и бровью не поведет, если я не появлюсь, но кто то из моих ребят скажет, что все в порядке. Вдруг, я среди ночи умчалась по каким нибудь безумно важным делам куда нибудь, непонятно куда? – с иронией спросила женщина.

Мужчина усмехнулся.

– Гистасп все уладит? – без тени вопроса спросил Сагромах.

– Надею…

– ТАНУ! – Гистасп, легок на помине, заколотил в дверь. – Тану, это срочно!

Маатхас ощутил, как вздрогнула в его руках Бану, словно взведенная тетива.

– Гистасп? – неопределенно спросила она из за двери.

– Этер Каамал в чертоге! – сообщил генерал.

Маатхас подобрался тоже. Нахмурился, обеспокоенно поглядел на Бану.

– Как узнал…

– Зайди, – не колеблясь, велела танша. Гистасп, не раздумывая, отворил дверь.

– Бану! – только и успел возмутиться Сагромах, когда та, скинув одеяло, выскользнула из постели – нагая и светящаяся от отражения солнечных лучей на алебастровой коже.