Очень жаль.

От сострадания к себе Иттае вдруг захотелось взвыть волком. Как же страшно, в самом то деле! Поэтому, когда в комнату зашел Гистасп, затворив дверь, от звука девушка содрогнулась, будто пронзенная стрелой меж лопаток.

– Мать Сумерек, Иттая, – мягко позвал Гистасп. – Не нужно так нервничать.

Сейчас его выражение лица ничуть не отличалось от привычной благосклонности. И только теперь, наедине, оно отчего то начало внушать Иттае странное беспокойство, от которого девушку мутило. Неужели все происходящее для него ничего не значит?

– Ну же, – Гистасп подошел вплотную, – улыбнись мне.

Он положил ладонь на щеку Иттаи и приподнял её лицо:

– Я жду, – напомнил альбинос, и девушка улыбнулась, все еще трясясь от непередаваемого волнения. – Спасибо, – он чуть взметнул брови и прошелся взглядом по плечам супруги, укутанным в тонкое пурпурное кружево. – Ты дрожишь. Холодно?

– Нет, – Иттая неуверенно качнула головой, будто и впрямь сомневалась, отчего трясется. Она положила ладонь поверх руки Гистаспа на своем лице и чуточку вздернула подбородок. Она должна быть смелее. Обязана быть смелее! Праматерь через Бану послала ей исполнение мечты. Она здесь, в спальне с мужчиной, к которому испытывает самые трепетные чувства, которым восхищается во всех ситуациях. За которого всегда переживает и которого вожделеет каждой клеткой.

Иттая заглянула в светло серые, чистые, как астахирский снег, глаза, стараясь передать, насколько доверяется мужчине.

И в Гистаспе, наконец, что то дрогнуло, надломилось.

Эта девочка… действительно испытывает к нему чувства? Не увлеченность, не мимолетную страсть – да и откуда ей знать о страсти – а серьезные чувства? Иначе, что бы она, сестра тану Яввуз, обещанная госпожой Серебряного дома, делала здесь, будучи названной его супругой? Поверить, что он мог понравиться девушке на семнадцать лет моложе его самого, Гистаспу удавалось с трудом.

– Что то не так? – видя его задумчивость, спросила Иттая. Гистасп встрепенулся:

– Да, – улыбнулся мужчина. – Я дурак, – усмехнулся он и наклонился к девичьим губам.

Сначала поцеловал только нижнюю – аккуратно, пробуя и ожидая отклика. Но Иттая замерла, перепуганная будоражащим ощущением волнительного восторга, который, казалось, вот вот разорвет изнутри. Гистасп, наблюдая перемену, чуть отстранился и прищурился:

– Тебя не целовали прежде?

Иттая покраснела, смущаясь, отвела глаза. Слишком двусмысленный ответ, оценил Гистасп и предпочел не уточнять. Да и вообще – не время болтать.

Мужчина запустил обе ладони в каштановую копну, притягивая Иттаю ближе и одновременно наступая, заставляя пятиться к кровати.

Гистасп будоражил. Твердыми губами – тело, редкими словами – душу. Он легко касался прикрытых тканью плеч, гладил тонкие жилистые руки, обхватывал длинными пальцами изящные запястья. Гистасп заставлял её пробуждаться, отбрасывать страхи, отзываться на каждый невесомый поцелуй – в веки, в шею, в мочку уха – ловить губами и кожей каждый его выдох.

Гистасп улыбался: он делал все нарочно, и самодовольно скалился – в душе – от того, как остро Иттая реагировала на его близость. Её сердце колотилось так сильно, что генерал, не задумываясь, начинал действовать еще решительнее. Загнать, поймать, поглотить, доказав превосходство – вот, что велел мужчине инстинкт хищника.

Отвлечь внимание – и схватить добычу, велел инстинкт змея.

Когда девушка коснулась края ложа коленными впадинами, сердце в панике толкнулось о ребра, замерло – и полетело вниз. Гистасп мягко и непреклонно надавил Иттае на грудь, заставив подчиниться и лечь.