Бансабира, меж тем, спокойно расположилась, где обычно. Повисло тугое, как лук из роговых пластин, молчание. Бансабира измаялась за этот месяц, и теперь не знала, как начать. В кабинет неожиданно ввалился Дан, большой, взъерошенный, превративший ситуацию в еще более нелепую.

– Тану! – загремел он, не пожелав разбираться, что к чему. – Там тан…

Мускулы в лице танши, наконец то, хоть немного дрогнули – и Бану приняла привычный безразлично презрительный ко всему вид.

– Займись пока сам, – отозвалась, смекая, о каком тане речь. Сделала жест, чтобы Дан убрался. Тот не медлил.

Гистасп за это время набрался смелости. Хвала Праматери, танша решила все прояснить наедине.

– Судя по тому, с чем я столкнулся сегодня, я больше не генерал, – протянул альбинос.

Увиливать не было смысла.

– Да, – теряя интерес, обронила Бану и уткнулась в какие то бумаги на столе. Исключительно, чтобы произвести впечатление абсолютного равнодушия к происходящему.

Гистасп сглотнул. Это все? Все, что он заслужил за годы верной службы? «Да»? И причем таким тоном, будто его, Гистаспа, вообще тут нет! Мужчина усмехнулся – чего и следовало ожидать. Он мог просить пощады и оправдываться, но верить, что объяснять свои поступки возьмется она, Мать лагерей, было элементарно абсурдно.

– Я могу узнать, почему? – спросил безо всякой надежды и с неугасимой горечью досады, растекающейся до кончиков пальцев.

Бансабира поглядела на альбиноса с тем вопросом, из за которого её окружение зачастую чувствовало себя неуклюжими криворукими недоумками: «Разве не очевидно?».

– Потому что у меня в армии и без тебя есть стоящие генералы, – снизошла тану.

Гистасп окончательно остолбенел. Почти бесцветные зрачки утратили всякое выражение, придавая мужчине вид человека, потерявшего память. Он глядел на непроницаемое лицо танши, безрезультатно пытаясь что то сказать.

Бансабира поерзала в кресле, ощущая, как от долгого в нем пребывания за последние несколько дней затекла поясница. Повертелась так и эдак, выбирая позу поудобнее, и в оконцовке расположилась чуть боком, перекинув ноги через правый подлокотник. Неторопливо, будто никого другого в кабинете больше не было, принялась дальше читать какую то околесицу, назначение которой тот же Гистасп далеко не всегда мог объяснить.

Да священные волки Нанданы! – вспылила Бану в душе. Невозможно делать вид, будто ей в самом деле все равно!

Листки в пальцах дрогнули, Бану, неосторожно их смяв, отстранилась и, бросив на альбиноса краткий взгляд, вполголоса заметила:

– А вот стоящего советника нет ни одного.

Гистасп чуть пошевелился.

– Чт что вы сказали? – заикнулся он.

– Ты оглох в темнице от сырости?

Гистасп мотнул головой: голос пока не подчинялся.

– На тебя нападали больше года, – принялась объяснять Бану. – Теперь, когда все вылилось в открытый конфликт с моим братом и, к тому же, задело смерть отца, в армии, по крайней мере, среди офицеров, все точно разделятся: за тебя и за Руссу. А если поделятся офицеры, непроизвольно поделятся остальные. Русса, конечно, сглупил, – в сердцах бросила танша, стремительно сбрасывая ноги, разворачиваясь к столу всем корпусом и швыряя злополучные бумаги. – Признаться честно, я всегда думала, что заслуживаю врагов поумней.

– И более чужих? – продолжил Гистасп. – Русса ведь не враг.

– В том и дело. Но он бросил камень в озеро, полное чудищ. Невозможно нравится всем, это ясно. Меня вот ненавидит большинство хатов, поскольку я беспощадно отнимаю их золото. Но обожает армия, поскольку я не жалею этого золота для них – в разумных пределах.