Гистасп затруднился ответить, хотя бы потому, что не мог уловить, как сказанное связано с происходящим в конкретно его судьбе.

– С твоей ситуацией все гораздо хуже, – по прежнему рассуждала Бану. – За Руссой последует кто нибудь еще, кто захочет за что нибудь с тобой поквитаться, а потом еще и еще. Идиоты, знаешь, никогда не переводятся, инициативные идиоты – особенно. И как бы здорово я ни подготовилась к битве с раману Тахивран, мне не победить, если в нужный момент одного из моих генералов никто не станет слушаться.

Закусив губу, Гистасп кивнул и уставился в пол. Если бы он только раньше распознал наверняка, кто добивается его гибели. Если бы смог предотвратить все в одиночку, всего происходящего можно было бы избежать. Если бы он только не заблуждался насчет Тала, был умнее, не зацикливался на нелепой догадке… Кретин!

– С другой стороны, – продолжала Бансабира, – я не могу потерять тебя. Ты слишком умен, Гистасп. И ты, – Бану взяла, наконец, тон помягче, – ты мой друг.

Гистасп беспричинно улыбнулся. Праматерь, что с ним сделала жизнь?! Расцветает от похвалы девчонки, годящейся ему в дочери! Но ведь сам выбрал.

Бансабира, наконец, мотнула головой в сторону пустующего стула по другую сторону стола. Гистасп приблизился осторожно и охотно сел.

– Половина хорошего совета – знание того, где его взять. Мне нужен твой совет, Гистасп. Никто и никогда не помогал мне в этом так хорошо и добросовестно.

– Порой, и я не находил для вас нужных решений, – справедливость требовала напомнить ей несколько ситуаций.

– И в этом ты тоже единственный. Когда ты совсем не знал, что делать, ты разделял со мной ответственность за то, что придумывала делать я.

Наконец, мужчина вздохнул.

– Значит, – все еще немного робко уточнил альбинос, – теперь я ваш советник?

Бансабира тоже вдруг улыбнулась:

– Именно. Маджруху поручено следить, чтобы в скрипториях сделали копии указа о твоем назначении, сколько получится. С этого дня ты – советник, которому следует помнить, – снова взяв строгий тон, акцентировала женщина, – от кого зависит его жизнь.

Гистасп кивнул: он и прежде не забывал.

– Дружба с сюзереном – самая трудная из всех.

– И самая выгодная, – вполголоса заметил танша.

Гистасп засмеялся в открытую: точно. То, что он был генералом, все равно никто не забудет, и его слово в воинских рядах по прежнему будет иметь вес. Влияние в невоенных вопросах возрастет, а риск помереть в авангарде в какой нибудь заварухе практически сведен к нулю. Ну да, он больше не распоряжается войсками, но, положа руку на грудь: кто и когда на его памяти распоряжался ордами пурпурных, кроме Сабира и Бану?

– Что ж, – Гистасп набрал полную воздуха грудь, – я присягал вам уже, но позвольте дать повторную клятву. Сим клянусь быть полезным всем, чем располагаю, могу и не могу Матери лагерей, тану Яввуз Бансабире. Это честь для меня, – он улыбнулся шире. – Право, я уже был готов идти на публичную плаху на рыночной площади, а тут … Вы умеете удивить, – шепнул альбинос. – Да благословит вас Кровавая Мать Сумерек!

Из недр груди Гистаспа по всему телу разлилась и ударила в голову безудержная волна радости. Той самой, какую испытываешь, достигая жизни, которая всегда представлялась идеальной.

Однако следующая фраза танши озадачила советника.

– Если всерьез думаешь, будто я чего то не знала о твоей роли в участи отца, – Бану чуть наклонила голову, и в её взгляде на миг мелькнуло снисхождение, – ты совершенно ничего не смог обо мне узнать за время, что провел рядом.