– Тебе наследует девочка, брат. В кого бы из Богов ни верили в Адани, а на троне привыкли видеть царя и царицу или хотя бы только царя. Самодержавие царицы нужно отстаивать с первых дней, дабы никто не усомнился, что малейший шаг против неё обернется гибелью для всякого.

Салман посмотрел на родича устало – и благодарно:

– Ты и впрямь решил её защищать?

– Я в порядке теперь, если ты об этом. И я всегда буду защищать свою семью.

Салман задумчиво покачал головой вверх вниз, плотно сжав губы.

– Да. Я знаю.

* * *

– Отдыхайте, – Джайя положила руку свекрови на лоб. Тахивран дернулась, измученно вскинулась, отзываясь на прикосновение, как на ожог, но вскоре притихла, успокоилась, заснула.

Джайя оглядела её, спящую. Прошлась взглядом по лицу – по каждой складочке и морщинке, по каждой некогда твердой, а теперь уставшей черте и линии – осмотрела похудевшую шею с обвисшей кожей, сложенные в смиренном жесте на животе руки. Никогда еще высокородная раману Тахивран не имела настолько беспомощный, бессильный вид.

Она слегла неожиданно и недавно, и угасала стремительно. Первый сигнал, который Светлейшая не смогла проигнорировать, застал врасплох: раману облачилась в парадное платье, накинула тяжелый, расшитый золотом и камнями плащ, дабы скрыться от поднявшего ветра с Великого Моря – и у неё подозрительно хрустнуло плечо. Кхассав, узнав случайно, настоял на осмотре, и лекарь сперва заявил, что возраст берет свое. Настало время сильнее прятаться от сквозняков, беречь себя, спать только при закрытых ставнях.

Но дело было не в простуде или сквозняке – у Тахивран медленно и неуклонно начали крошиться кости. И самое привычное действие порой оборачивалось катастрофой. Несколько недель спустя Светлейшая сломала руку тем, что, принимая участие в обряде в храме Двуединства – обители Илланы и Акаба – приняла жертвенную чашу с водой. Левый локоть уцелел, но правый треснул в суставе. И стало очевидно, что не помогут никакие молитвы. Тахивран худела, её кожа серела, ухудшалось зрение, часто подступала тошнота и головокружение. Она уже почти не могла стоять на собственных ногах, и лишь изредка лекарям удавалось поднять раману и пройти с ней, поддерживая с двух сторон, несколько шагов по спальне.

Тан Ратхав Аамут, брат Светлейшей, узнав о состоянии царственной сестры прибыл незамедлительно и всячески создавал суету вокруг несчастной. Он был готов помогать всем, чем мог, чем не мог, он мешал и вносил хаос в происходящее, пугая Тахивран еще больше, чем она была напугана прежде физиономиями лекарей. Однако сейчас, когда раману уже ничто не удивляло, Ратхав притих. Ему стало очевидно, что сколь бы он ни сыпал деньгами перед целителями, среди них нет никого сродни Богам, и никто ни за какое золото и серебро не способен вернуть человеку жизнь.

Аамут впал в уныние: он и его покойный отец столько лет, столько сил потратили на то, чтобы возвеличить Зеленый танаар, а что теперь? Почти все его дети уничтожены: кого то Бану убила, кого то угнала в плен. Чтобы обзавестись новым потомством взамен утраченного, он взял водной женой девчонку из дальней родни танов Дайхатт и теперь родня его земной жены, танский дом Луатар, ополчились против Зеленого дома, забрав назад женщину своей семьи. Наконец, его венценосная сестра раману умирает. И что теперь остается ему, главе Изумрудного дома, от былого могущества?

Аамут начал переговоры с Кхассавом настолько любезные, что раман даже на минуту подумал, что прозвище Льстивого Языка определенно дали не тому тану. Особенно если вспомнить, как прям и несдержан был Каамал в их последнюю встречу. Выслушав дядю первый раз, Кхассав обещал подумать, выслушав во второй – коротко и строго отказал, сказав, что ни о каком браке его пока четырехлетнего сына и новорожденной внучки Ратхава и речи быть не может.