Аамут багровел от ярости, заявляя, что никогда племянники не позволяли себе так обращаться со старшими, на что Кхассав сдержанно и твердо замечал, что «ни о каких племянниках не идет речи, когда приказывает раман Яса».

Сегодня Кхассав встретил Джайю у дверей материнского покоя:

– Как она? – спросила раман.

Джайя отозвалась безмолвно: отвела глаза в сторону, повела плечом. Все так же плохо. Даже хуже.

– Понятно, – вздохнул Кхассав. Он был в компании Таира, как обычно, поэтому сейчас глянул на друга коротко:

– Пусть готовят лошадей. Выезжаем сразу, как закончите сборы.

Таир кивнул столь же кратко и отправился выполнять поручение. Джайя поглядела за плечо мужа, глядя в спину бойцу.

– Куда ты? – спросила она.

– На север. Мать скоро умрет. Надо готовить вторжение в Мирасс.

Джайя скривила лицо – как делала по прежнему всякий раз, едва речь заходила о северянах, из за чего Кхассав уже давным давно перестал видеть, насколько она красива. Не желая смотреть на недовольную физиономию супруги, раман отвернулся и тоже двинулся по коридору.

– И для этого надо самому тащиться к Бану, не так ли? – крикнула Джайя вслед.

Кхассав замер, обернулся, слегка развел руки:

– Что поделать, Джайя. Это тебя мне привезли из за моря и подали на золотом блюде, как поджаренный окорок. А за некоторыми женщинами, будь то море или целая страна, приходится ездить самому.

Джайя поджала губы озлоблено. Закусила нижнюю, чтобы не сорваться на отборную брань. Кхассав рассмеялся и продолжил движение. Раманин не удержалась и все таки бросила ему вслед несколько особенно крепких выражений. Пусть бы и без толку это было, как всегда.

* * *

Никогда прежде раман Кхассав VII Яасдур не видел раскидистый, покрытый смертоносными шипами хребет Снежного Дракона Астахира. Никогда прежде не видал багряных, словно залитых кровью вспоротой жертвы, горных вершин. Никогда в жизни посреди октября не вдыхал полной грудью оледенелый запах густой, ярко зеленой хвои. Никогда не мог и вообразить грандиозный размах танской крепости дома Яввуз.

Его визит вряд ли можно было назвать тайным, но и никаких объявлений он не делал. Отборная часть дворцовой стражи во главе с Таиром, которому Кхассав с ранней юности доверял безоговорочно, сопровождала рамана в неофициальном странствии. Халцедоновые прожилки проталин и хвой перемежались с блестящими лентами рек – серебристыми, цвета стали под полуденным солнцем, насыщенно синими в сумерках. Белоснежные и лиловые вершины вдалеке резко контрастировали с тем, что путники видели в непосредственной близости. Прежде север представлялся Кхассаву исключительно белоснежным и совсем безжизненным.

А сейчас … Жизнь вокруг утихала к зиме, но все равно кипела. Он чувствовал это каждым дюймом завернутой в плотные слои одежды кожи. На всех биваках и в странствии, на берегах выстуженных рек и у лесных опушек, испещренных следами волчьих троп, а особенно сильно – у крепостных ворот и в танском донжоне.

Спешившись у городских врат, Кхассав отослал в донжон депешу, чтобы ненароком не выставить себя агрессором и вместе с тем, чтобы не обнародовать свой приезд. Его визит носил скорее частный характер, и огласка могла повредить.

Узнав о высоком госте, Тахбир тут же распорядился впустить рамана и пятьдесят человек его личной охраны, остальным велев расселиться лагерем за крепостными стенами. Кхассав спорить не стал. А встретившись с радушным Тахбиром, который тут же представился и объяснил, кто он есть, попросил держать в секрете имя гостя.