|
Мой грех со мной умрет, он не ляжет пятном на будущее, никого не замарает он, кроме меня, -- никого! Он ходил по комнате, взмахивая рукой перед своим лицом, и как бы рубил что-то в воздухе, отсекал от самого себя. Мать смотрела на него с грустью и тревогой, чувствуя, что в нем надломилось что-то, больно ему. Темные, опасные мысли об убийстве оставили ее: "Если убил не Весовщиков, никто из товарищей Павла не мог сделать этого", -- думала она. Павел, опустив голову, слушал хохла, а тот настойчиво и сильно говорил: -- По дороге вперед и против самого себя идти приходится. Надо уметь все отдать, все сердце. Жизнь отдать, умереть за дело -- это просто! Отдай -- больше, и то, что тебе дороже твоей жизни, -- отдай, -- тогда сильно взрастет и самое дорогое твое -- правда твоя!.. Он остановился среди комнаты, побледневший, полузакрыв глаза, торжественно обещая, проговорил, подняв руку: -- Я знаю -- будет время, когда люди станут любоваться друг другом, когда каждый будет как звезда пред другим! Будут ходить по земле люди вольные, великие свободой своей, все пойдут с открытыми сердцами, сердце каждого чисто будет от зависти, и беззлобны будут все. Тогда не жизнь будет, а -- служение человеку, образ его вознесется высоко; для свободных -- все высоты достигаемы! Тогда будут жить в правде и свободе для красоты, и лучшими будут считаться те, которые шире обнимут сердцем мир, которые глубже полюбят его, лучшими будут свободнейшие -- в них наибольше красоты! Велики будут люди этой жизни... Он замолчал, выпрямился, сказал гулко, всею грудью: -- Так -- ради этой жизни -- я на все пойду... Его лицо вздрогнуло, из глаз текли слезы одна за другой, крупные и тяжелые. Павел поднял голову и смотрел на него бледный, широко раскрыв глаза, мать привстала со стула, чувствуя, как растет, надвигается на нее темная тревога. -- Что с тобой, Андрей? -- тихо спросил Павел. Хохол тряхнул головой, вытянулся, как струна, и сказал, глядя на мать: -- Я видел... Знаю... Она встала, быстро подошла к нему, схватила руки его -- он пробовал выдернуть правую, но она цепко держалась за нее и шептала горячим шепотом: -- Голубчик мой, тише! Родной мой... -- Подождите! -- глухо бормотал хохол. -- Я скажу вам, как оно было... -- Не надо! -- шептала она, со слезами глядя на него. -- Не надо, Андрюша... Павел медленно подошел, глядя на товарища влажными глазами. Был он бледен и, усмехаясь, сказал негромко, медленно: -- Мать боится, что это ты... -- Я -- не боюсь! Не верю! Видела бы -- не поверила! -- Подождите! -- говорил хохол, не глядя на них, мотая головой и все освобождая руку. -- Это не я, -- но я мог не позволить... -- Оставь, Андрей! -- сказал Павел. Одной рукой сжимая его руку, он положил другую на плечо хохла, как бы желая остановить дрожь в его высоком теле. Хохол наклонил к ним голову и тихо, прерывисто заговорил: -- Я не хотел этого, ты ведь знаешь, Павел. |
