|
А теперь -- даже и не жалко... Она замолчала, подумала и, удивленно улыбаясь, заметила: -- Господи Иисусе, -- слышишь, Паша, что говорю я?.. Павел, должно быть, не слышал. Медленно расхаживая по комнате, опустив голову, он вдумчиво и хмуро сказал: -- Вот она, жизнь! Видишь, как поставлены люди друг против друга? Не хочешь, а -- бей! И кого? Такого же бесправного человека. Он еще несчастнее тебя, потому что -- глуп. Полиция, жандармы, шпионы -- все это наши враги, -- а все они такие же люди, как мы, так же сосут из них кровь и так же не считают их за людей. Все -- так же! А вот поставили людей одних против других, ослепили глупостью и страхом, всех связали по рукам и по ногам, стиснули и сосут их, давят и бьют одних другими. Обратили людей в ружья, в палки, в камни и говорят: "Это государство!.." Он подошел ближе к матери. -- Это -- преступление, мать! Гнуснейшее убийство миллионов людей, убийство душ... Понимаешь, -- душу убивают. Видишь разницу между нами и ими -- ударил человек, и ему противно, стыдно, больно. Противно, главное! А те -- убивают тысячами спокойно, без жалости, без содрогания сердца, с удовольствием убивают! И только для того давят насмерть всех и все, чтобы сохранить серебро, золото, ничтожные бумажки, всю эту жалкую дрянь, которая дает им власть над людьми. Подумай -- не себя оберегают люди, защищаясь убийством народа, искажая души людей, не ради себя делают это, -- ради имущества своего. Не изнутри берегут себя, а извне... Он взял руки ее, наклонился и, встряхивая их, сказал: -- Если бы ты почувствовала всю эту мерзость и позорную гниль -- ты поняла бы нашу правду, увидала бы, как она велика Мать поднялась взволнованная, полная желания слить свое сердце с сердцем сына в один огонь. -- Подожди, Паша, подожди! -- задыхаясь, пробормотала она. -- Я -- чувствую, -- подожди!.. XXV В сенях кто-то громко завозился. Они оба, вздрогнув, взглянули друг на друга. Дверь отворилась медленно, и в нее грузно вошел Рыбин. -- Вот! -- подняв голову и улыбаясь, сказал он. -- Нашего Фому тянет ко всему -- ко хлебу, к вину, кланяйтесь ему!.. Он был одет в полушубок, залитый дегтем, в лапти, за поясом у него торчали черные рукавицы и на голове мохнатая шапка. -- Здоровы ли? Выпустили тебя, Павел? Так. Каково живешь, Ниловна? -- Он широко улыбался, показывая белые зубы, голос его звучал мягче, чем раньше, лицо еще гуще заросло бородой. Мать обрадовалась, подошла к нему, жала его большую, черную руку и, вдыхая здоровый, крепкий запах дегтя, говорила: -- Ах, ты... ну, я рада!.. Павел улыбался, разглядывая Рыбина. -- Хорош мужичок! Медленно раздеваясь, Рыбин говорил: -- Да, опять мужиком заделался, вы в господа помаленьку выходите, а я -- назад обращаюсь... вот! Одергивая пестрядинную рубаху, он прошел в комнату, окинул ее внимательным взглядом и заявил: -- Имущества не прибавилось у вас, видать, а книжек больше стало, -- так! Ну, сказывайте, как дела? Он сел, широко расставив ноги, уперся в колена ладонями вопросительно ощупывая Павла темными глазами, добродушие улыбаясь, ждал ответа. |
