– А почему ты так считаешь? – спросил он.

– Потому что у меня такое мнение. Еще вопросы есть?

– Нет у меня к тебе вопросов больше… Зверев мог бы не придать никакого значения этому разговору, но почувствовал какое то скрытое напряжение в своем попутчике и в незнакомом Алике Алапаевском. (Скоро, на пересылке, им еще придется познакомиться.) Василий сидел молча, что то обдумывал, был серьезен.

– Что то случилось, Василий?

– Да как сказать… пожалуй, случилось. Понимаешь, какое дело… Объявить человека гадом – нужно основания иметь. Нужно, чтобы какое то блядство он совершил. Это же не просто так: обозвал – и забылось. За словом всегда следует дело. А я Мишу то знаю, сидел с ним. Он в нашем мире большой авторитет, зону потоптал не меньше моего. Тоже особист.

– Ну и что? – спросил Сашка.

– А то, что с этим Аликом мы, скорее всего, в один лагерь едем.

– И?

– И по прибытии я обязан рассказать, что ехал с ним, что он вором объявился. Что Мишу Вологодского сволочил… будут еще дела.

Зверев хотел еще что то уточнить, но Василий замкнулся, ушел в себя, в мир этических проблем, которые человеку не сидевшему непонятны. А поезд катил дальше.

Что может быть хуже тюрьмы? Этап. А хуже этапа? Пересылка, пересыльная тюрьма. Перевалочный пункт, где осужденные ожидают продолжения этапа… Свердловскую пересылку знают многие из тех, кто отбывал на Урале, в Сибири, на Дальнем Востоке. Знают и помнят.

В Екатеринбурге вагонзак из Питера встречал конвой с собаками. Было еще темно, из темени били прожектора, в морозном воздухе звучал хриплый лай… При погрузке в Питере собак не было…

Звучал из белой прожекторной слепоты лай невидимых псов. Это угнетало, нервировало, накладывалось на усталость от шестидесятичасового перегона. Хотелось выпить стакан водки и лечь в горячую ванну. Закрыть глаза, отключиться. Если бы Зверев мог видеть псов, впечатление враз изменилось бы. Собаки, как и люди, выглядели усталыми, нервными, голодными. Но их не было видно. Читались только какие то неясные тени и звучал лай.

В автозак арестантов загоняли, как патроны в магазин – вплотную, один к одному. Всех подряд без разбору: мужчин, женщин, детей. И особиста и бээсника. И рецидивиста и первоходца.

– Давай давай! Пошел пошел! – зло кричал невыспавшийся конвой и подгонял прикладами. У Зверева уже не было никаких сил тащить свои два баула. Ему помогал Василий и нанятый за пачку сигарет мужичонка с испуганными глазами. В Вологде он зарубил топором целую семью: жену, мужа и двух малолетних детей. В холодном, забитом телами автозаке резко пахло мочой, кто то матерился и плакал. Машину швыряло на колдобинах, но упасть было невозможно – некуда. Здравствуй, Свердловский централ!

Умеете ли вы сидеть на корточках?

– Странный вопрос, – скажет наш читатель. – Конечно, умею.

Э– э, нет, дружище, не такой уж он и странный. Просидеть на корточках пять десять минут сможет любой здоровый человек. А час? Два? Три? На этапе это не редкость. При этом конвой требует: руки за голову, подбородок опущен, не разговаривать, головой не крутить… Неопытный человек садится на кончики пальцев. В таком положении он устает очень быстро. На физическую усталость накладывается нервная. И полная неопределенность: сколько же придется так мучиться? К этому могут добавиться дождь, ветер, мороз.

А грамотно сидеть нужно так: на полной ступне и глубоко. Тогда можно сидеть часами. Этому искусству Зверева обучил Василий. Пригодилось – перед тем как попасть внутрь пересылки, арестанты с этапа провели на корточках во дворе около часа – немного… Поверь, читатель.

А уж потом их загнали в просторный зал отстойника – под огромным мрачным сводом сидели на полу, на баулах, рюкзаках, котомках человек сто пятьдесят, сидели поодиночке, но чаще группами.