|
– Я могу попробовать… Вот что, на мой предварительный взгляд, произошло с Нестором Носовым. Он действительно с юности был влюблен в вас. И, соответственно, в самом деле ненавидел товарища Уткина – поскольку именно ему, а не Носову, выпало счастье стать вашим избранником. Носов с самого начала воспринимал эту неудачу в личной жизни как непоправимую катастрофу. Он считал, что именно эта неудача не позволила ему состояться в профессии…
– Чушь! – не выдержала я. – Он просто был бездарный! Был и остался. – Вполне возможно, – не стал спорить психиатр. – Но я говорю не о том, что было в действительности, а о том, как эту объективную действительность субъективно воспринимал Носов. – Считаете, что он всю жизнь был больным? – усмехнулась я. – Думаю, до самого последнего времени он был практически здоровым, – отвечал Филипп Филиппович. – Знаете, так можно сказать едва ли не про каждого обычного человека: «практически здоровый». И в физическом, и в психическом отношении… – Значит, всю жизнь был здоровым – и вдруг внезапно спятил? – Нет, полагаю, в зачаточной форме его нынешнее заболевание зрело в нем давно. Но только события этого года – когда он вновь приехал в Москву из родного города – послужили катализатором того, чтобы его латентный недуг стал резко прогрессировать… Простите, я, наверно, слишком сложно изъясняюсь? – вдруг осекся Филипп Филиппович. – Нет-нет, для моих мозгов пока еще доступно. – Хорошо, – кивнул он. – Так вот, десять лет, проведенные Носовым после окончания института в его родном городе Копейске, прошли для него сравнительно спокойно. Не считая того, что он не мог вас забыть, постоянно о вас думал. Вот эти мысли, конечно, не давали ему покоя. Он ведь так и не смог устроить свою личную жизнь, хоть с кем-нибудь сойтись… Я фыркнула: – Вы повествуете о каком-то романтическом герое из старинной литературы, а вовсе не о паршивце Носове! Здорово же он вас облапошил… – Алла Вадимовна, – возразил психиатр, – поверьте, меня с моим богатым и разнообразным, без ложной скромности, профессиональным опытом облапошить крайне затруднительно. Я все-таки недаром работаю именно в судебной медицине – может быть, наиболее важной и сложной области психиатрии… – Вы заявили об уникальной и необычной болезни Носова! – перебила я. – Хорошо, в психиатрии я ничего не понимаю и готова поверить вам на слово. Но в обычной жизни – уж простите и вы мне мою нескромность! – я кое-что смыслю. А то, что вы мне сейчас с такой убежденностью рассказываете про жизнь Носова, не лезет ни в какие ворота! Он, видите ли, десятилетие напролет не мог меня забыть, и это сломало ему жизнь? Да разве такое бывает, товарищ доктор?! То есть в то, что не мог забыть еще получилось бы с трудом поверить, если б между ним и мной хоть что-то хоть когда-то было бы! Но ведь ничего между нами никогда не было! Филипп Филиппович наклонил голову набок и лукаво посмотрел на меня: – А точно ли не было, Алла Вадимовна? Я вскочила с места – и почти прокричала ему: – Да как вы смеете! Психиатр мгновенно изменился в лице. – Хорошо-хорошо, – забормотал он. – Простите, пожалуйста… Не волнуйтесь, сядьте… Алла Вадимовна, прошу вас. Я села. Какое-то нездоровое любопытство, которое саму меня злило, заставляло меня продолжать выслушивать это психиатрическое описание паскудной жизнедеятельности Носова. – Значит, продолжим, – немного смущенно произнес доктор. |
