15

21 июля, на третий игровой день в Хаконэ, супруга мэйдзина впервые пожаловалась на его самочувствие.

– Он сказал, что ему больно вот здесь, – и она слегка похлопала себя по груди. Такие боли стали беспокоить мэйдзина с весны.

Кроме того, она сказала, что у мэйдзина пропал аппетит – вчера он не завтракал, а на обед съел только тонкий тост и запил его стаканом молока.

В тот день я увидел, как подергиваются впалые щеки мэйдзина над выступающим подбородком, но подумал, что это усталость от жары.

Дождь лил и после окончания сезона, лето припозднилось, и только 20 июля, в день начала доё, резко наступила жара. На следующий, знойный день гору Мёдзё-гатакэ окутал плотный туман, и над тигровыми лилиями на краю веранды порхали черные бабочки. На стебле распустилось десятка полтора цветков. Даже вороны громко каркали в саду. Все, вплоть до девушки, которая записывала ходы, ходили с веерами. Это был первый по-настоящему жаркий день за все время.

– Жарко-то как, – сказал седьмой дан Отакэ, промакивая лоб японским полотенцем. Он обтер волосы и выжал пот. – Партия в такой зной… Да еще и на горе Хаконэ… «Хаконэ, Хаконэ, круче нет горы…»

59-й ход черных вместе с обедом занял 3 часа и 35 минут.

Мэйдзин, отведя правую руку назад, положил на подставку левую, в которой держал веер, и, обмахиваясь, иногда бросал взгляды в сад. Кажется, ему было легко и свежо. Физическое напряжение седьмого дана ощущал и я, но от мэйдзина исходила совершенно спокойная и тихая сила, и ее средоточие было где-то вдалеке.

Однако на лице мэйдзина выступал маслянистый пот. Он внезапно обхватил щеки и произнес:

– В Токио, должно быть, еще жарче, – и на миг он замер с наивно открытым ртом, как будто думал о какой-то другой и далекой жаре.

– Да, после нашей поездки на озеро вдруг стало жарко, – ответил судья, шестой дан Онода. Он только что приехал из Токио. Поездка на озеро состоялась 17-го, когда мэйдзин, седьмой дан Отакэ и шестой дан Онода отправились рыбачить на озеро Асиноко.

После долгих размышлений седьмой дан сыграл 59-й ход. Следующие три хода словно отражали друг друга. Теперь верх доски был временно разыгран. Дальше черным пришлось бы подумать над выбором хода, но седьмой дан ушел вниз и почти сразу же сыграл 63-й ход. Возможно, он обдумал его заранее, и после разведки в мойо белых внизу затем вернулся наверх, чтобы атаковать. Такова была острая и своеобразная манера его игры. Камни с нетерпеливым стуком выстраивались на доске.

– Стало посвежее. – Седьмой дан поднялся. Он снял хакама в коридоре, и когда вернулся, они оказались надеты задом наперед. – Ну вот, вместо хакама надел макаха. – Он переоделся, умело завязал шнурок крест-накрест, а затем снова вышел, теперь в уборную. Вернувшись и усердно вытирая запотевшие очки полотенцем, он сказал:

– За доской жарче всего.

Мэйдзин ел сиратама со льдом. Наступило три часа пополудни. 63-й ход черных оказался для мэйдзина неожиданным, и он двадцать минут обдумывал ответ.

Во время игры седьмой дан часто отлучался по нужде, как и предупредил мэйдзина в первый день игры в «Коёкане», но в прошлую встречу, 16 июля, он отходил так часто, что мэйдзин удивленно спросил:

– Вы здоровы?

– Почки шалят, неврастения… Когда я думаю, мне хочется ходить.