Если это несуразное условие в сорок часов было выдвинуто мэйдзином, то он сам взвалил на себя непосильную ношу. Ведь кроме болезни ему пришлось терпеть долгие размышления седьмого дана над каждым ходом – целых 34 часа и 19 минут.

Кроме того, выдвинутое с целью заботы о здоровье мэйдзина условие возобновлять партию на каждый пятый день тоже возымело обратный эффект. Если обе стороны использовали бы на обдумывание ходов все отведенные им восемьдесят часов, то состоялось бы шестнадцать пятичасовых встреч, которые заняли бы примерно три месяца. Но во время партии совершенно невозможно распределить силы и поддерживать боевой дух на протяжении такого срока. Все это только истощило бы тело и разум игроков. Ведь и днем и ночью они видели перед собой доску, и четыре дня отдыха вместо восстановления сил приносили лишь мучения.

После болезни мэйдзина четырехдневные перерывы стали еще большим грузом. Конечно, и он сам, и распорядители, хотели закончить игру как можно скорее. Вместо отдыха перерывы проходили в тревогах за его здоровье, которое могло пошатнуться в любой момент.

Супруга мэйдзина даже рассказала мне, что в Хаконэ он хотел поскорее развязаться с игрой, вне зависимости от ее исхода. Она грустно промолвила:

– Я никогда такого от него не слышала…

Один из распорядителей как-то сказал:

– Ему вряд ли станет лучше, пока партия не кончится. Иногда я даже думаю: вот бы ему бросить игру, и сразу полегчает. Но нет, это же предательство искусства… – И он опустил голову. – Конечно, не стоит воспринимать мои слова серьезно. Такие мысли приходят ко мне лишь в мрачные дни.

И все же эти откровенные разговоры в узком кругу были неизбежны. Но мэйдзин, в каком бы состоянии ни находился, никогда не позволял себе вздыхать и жаловаться. За пятьдесят лет карьеры он выигрывал партии в том числе и потому, что оказывался более терпелив, чем соперник. И мэйдзин никогда не преувеличивал свою боль или неудобство.

18

После возобновления партии в Ито я как-то спросил у мэйдзина, не планирует ли он после игры лечь в больницу или же как обычно проведет зиму в Атами. Тот с необычной откровенностью ответил:

– Хм… Посмотрим, слягу или нет… Я и сам удивлен, что столько продержался… Я, конечно, не мыслитель, веры у меня тоже нет, но на одном мастерстве так долго не продержаться. Может, это какие-то душевные силы, – медленно проговорил он. – В общем, я человек бесчувственный. Немного, знаете, вяловатый. Кстати, в Токио и в Осаке это слово несет разный смысл… В Токио вяловатыми называют глупых, а в Осаке могут так сказать про картину или партию в го. Вот я об этом.

Мэйдзин, кажется, смаковал каждое слово, и я его слушал так же.

Он нечасто выражал свои чувства настолько откровенно, ни лицо, ни речь его не выказывали эмоций. Часто я, как спортивный репортер, внимательно наблюдал за мэйдзином и понимал, что обдумываю незначительные слова или жесты.

Хироцуки Дзэккэн, который при каждой возможности поддерживал мэйдзина и помогал ему в написании книг еще с 1908 года, когда Сюсай унаследовал титул Хонъимбо, писал, что за тридцать лет ни разу не услышал от мэйдзина ни похвалы, ни благодарности. Поэтому он ошибочно считал мэйдзина черствым человеком. Когда среди публики пошли толки, что Дзэккэна просто используют, мэйдзин, как говорят, держался в стороне, словно его это абсолютно не беспокоило.