Антонов засмеялся и обнял Надю за плечи.

Такси не было. Надя села в первую подвернувшуюся машину — серые «Жигули» с красными сиденьями, от которых терпко пахло новой кожей.

Вернувшись домой, опустошённый любовью, Антонов уснул мгновенно. Он забыл закрыть окно, но ни громыхающие цистернами молоковозы, ни стеклянный дождь дребезжащих в грузовиках пустых бутылок не мешали ему спать.

Утром его разбудило солнце, и перед глазами сразу встало порочное лицо владельца «Жигулей». «Какая противная, сальная рожа была у этого частника, — подумал Антонов. — Зря я отпустил её одну. Надо позвонить».

В его квартире телефона не было, пришлось идти на улицу, к автомату. Проклятый автомат проглотил его единственную «двушку» и не сработал. Антонов ринулся в булочную разменять деньги, но она была закрыта. Летнее утро обманчиво — кажется, день в разгаре, а всего семь часов.

«Чёрт, что же делать? Впрочем, хорошо, что не дозвонился — идиотизм звонить в такую рань».

Он бесцельно побрёл по тротуару мимо протянувшихся на целый квартал корпусов молочного комбината, мимо стендов с нарисованными масляной краской диаграммами и головами холмогорских коров. Зимой на этом комбинате Антонов читал лекцию по новой экономической реформе… «Чтоб тебя кошки съели!» — вспомнилось ему Надино пожелание. Кажется, оно сбывалось, его-таки начинали есть кошки. Ему стало казаться, что с Надей случилось что-то недоброе. И это он виноват. Он сунул её в машину к типу с подлой рожей, вдобавок тот, наверняка не умеет водить — машина новенькая, ещё краской внутри воняет. Мало ли что может случиться?!

С каждой минутой страх и беспокойство всё больше и больше овладевали Антоновым, и было такое чувство, словно из груди высасывают воздух и там всё холодеет и сохнет. Наконец, в восемь часов утра он купил за десять копеек сдобную булку, а оставшийся пятак ему дали «двушками» и копейкой.

— Алё-о, — раздался в трубке заспанный голос Нади.

— Доброе утро. Как ты там?

— Ты? Я думала, теперь три недели не позвонишь.

— Вот видишь, звоню. — «Всё в порядке — жива и здорова!» — облегченно подумал Антонов и сказал, не слушая Надиного голоса: — Ходил в булочную, нашёл на дороге «двушку», думаю, дай позвоню.

— Спасибо тому, кто обронил.

— Послушай, приходи ко мне.

— Сегодня? — в голосе Нади послышались удивление и нерешительность.

— Сейчас.

— Ты что! Мне надо к Андрейке на дачу съездить, пальтишко ему отвезти, там дожди.

Когда речь заходила об интересах Надиного сына, Антонов, сам выросший без отца, всегда пасовал, считая, что его, Андрейкины, интересы безусловно превыше.

— Ну, отвезёшь и приезжай.

— Да нет, я всё равно не смогу, — неуверенно сказала Надя.

— Как это не сможешь? Приезжай! Я жду тебя в два часа. — Антонов не стал слушать Надиного ответа, повесил трубку. Надкусив булку, он вышел из будки телефона-автомата и, веселея с каждой секундой, направился домой. Он шёл, как школьник, жуя на ходу булку, радовался солнцу, темной зелени сквера, белым перистым облакам в небе. Денег у него было три копейки, и до зарплаты оставалось еще пять дней, но это нимало его не заботило, потому что он привык жить одним днём, как птица.

Дома он подмёл пол, вытер пыль с письменного стола, вымыл горячей водой клеёнку на обеденном. Потом пожарил картошки на подсолнечном масле, выпил крепкого чая.

Ему уже давным-давно нужно было сдать в институтский сборник статью по проблемам территориального управления.