Ножны, или сая, из черного лакированного дерева украшал рисунок рака. Соко не понимал, что тот означает. Эфес была деревянным, покрытым пупырчатой рыбьей кожей и оплетенным тесьмой. Гарда меча, или цуба, сама по себе была замысловатым произведением искусства. И в этих черных ножнах покоился клинок с гибкой сердцевиной, покрытой слоем стали, вероятно, все еще сверкающий после пятнадцати лет, прошедших со смерти отца… после столетий, прошедших со смерти того самурая.

«Одержимая гордость своей культурой – как и религия – разделяет людей», – подумал Соко, и отблеск витрины слабо осветил его мрачное лицо, придавая тому сходство с маской. И одинаково сеют ненависть, предрассудки. Разные языки, разные молитвы. Отец умел говорить по-японски. Соко восхищался тем, с каким усердием тот изучал этот язык, но восхищался бы ничуть не меньше, изучай отец родной язык вайай.

Было уже поздно. Утром на работу. Соко потянулся к кнопке у основания витрины и погрузил ее в темноту.

* * *

– Все, что я делаю, я делаю по собственной воле, – произнес Ооуо Ки в объектив камеры. – Я ценю заботу тех, кто будет протестовать против моего решения. Вы должны оплакивать не меня, а мою жену, которая вынуждена продолжать жить с нанесенным ей бесчестием.

Заявление было не для прессы – журналистам только предстояло узнать о соглашении. Оно готовилось на тот случай, если нетрадиционная казнь Ки совершится прежде, чем у него смогут взять живое интервью… на что, на самом деле, и надеялись. Это было не столько последнее слово заключенного, сколько своего рода прикрытие для тюрьмы, юридический отказ от ответственности.

Дежурство Соко закончилось. Он заранее договорился о встрече с вайаи. Ки дал согласие. Фриснер отсутствовал. Он предлагал удовлетворить духовные потребности вайаи. Ки ответил, что у его народа нет религиозных верований.

Соко дождался, пока запишут заявление и уберут аппаратуру, и лишь затем подошел к камере осужденного. Разделявшее их защитное поле имело легкий фиолетовый оттенок – чтобы его было видно. В тюремной камере царили спартанские условия: никаких картин, календарей и, разумеется, фотографий жены. Вайаи стоял спиной к барьеру, но, похоже, услышал приближение Соко, потому что немедленно обернулся. У вайай замечательный слух – слуховые отверстия полукольцом охватывают их затылки. И когда Ки повернулся к Соко лицом, стала очевидна его полнейшая слепота. Казалось, будь у него глаза, их раздавило бы тяжестью огромного безволосого лба, который напоминал Соко голову дельфина. Из отверстия в центре этого выпуклого купола вайай испускал дозвуковые волны, которые отражались от предметов, а своего рода сонар формировал изображения на некоем мысленном полотне. Несмотря на канареечно-желтую кожу, отсутствие глаз и обилие ушей, это существо было одним из наиболее гуманоидных, которых Соко приходилось видеть. Улыбка вайай была дружелюбной, но сдержанной, вежливой и совершенно человеческой.

– Офицер Соко. Мы раньше не встречались. Чем я обязан такому удовольствию? – В его словах не было сарказма.

– Я работаю с Фриснером, – ответил Соко, подходя к барьеру достаточно близко, чтобы услышать слабое гудение. – Я был… мне было любопытно узнать о вас. – «Заинтригован» казалось слишком сильным словом, чтобы Соко смог его произнести.

– Полагаю, достаточно скоро и другим станет любопытно.