Сам Сундук любил представляться не местным как Ленакат, но называли его все не иначе как Сундук Плотник. При рождении, его отец, тоже плотник с их переулка, поименовал Сундука попросту Квартом, то есть «Четвертаком». Хоть такие имена больше были в ходу у крестьян Караэнской долины, но и в городе они не были редкостью. Чего там мудрить — называй дочерей именами цветов, а сыновей по порядку — Первак, Вторак, Третьяк. Как вырастут, так народ им сам нужное имя подберет.

Сундук заработал себе имя в семь лет — у его отца тоже была земля на северном берегу судоходного, караэнского канала. Однажды он взял Сундука с собой во время поездки туда по делам. Арендаторы, подлые люди, плату задерживали. Разговор получился сложный, в процессе которого Сундук получил косой по голове.

Коса делается из плохого железа, да и легкая она. Всяко не меч. Поэтому череп Сундуку не пробило, но шрам оставила — на загляденье. Прямо как зарубка от топора поперек лба, ровный такой, над бровями. И мясо по бокам наплыло. В самом деле, смотришь на этот ужас, и так и кажется, что если приделать к макушке ручку и потянуть, голова откроется. Как крышка у сундука. За это и прозвали его Сундуком.

Матль Сундука не любил. Не то, чтобы он ему плохое что-то сделал — даже наоборот. Однажды, когда между гильдиями пивоваров и ткачей в очередной раз начались разногласия, пришлось им в Колесничем переулке запереться и почти два дня сидеть тихо. Такое случалось раз в года два. Или, даже, в три. Но в тот раз, ткачи отчего-то решили, что Колесный тупичок, как их переулок называлю в южной части города — за пивоваров. И напали. Драка была почти беззлобной — зашибли только мальчишку-подмастерье одного из соседей. Да и то случайно — сунулся, дурачок, в драку без шлема. И все же, Матль тогда враз осерчал. И кинулся на ткачей с баррикады, чтобы ответ дать. Ну его с ног сбили, к земле придавили, и давай ножами тыкать — хорошо мечей у ткачей с собой в тот раз не случилось.

Остальные с Колесничего на баррикаде стоят, кричат, но идти выручать не решаются. Тут-то Сундук и ворвался. Раздал своей короткой дубинкой ткачам ловких ударов, подхватил Матля, и утащил к своим, пока те не очухались.

Матля тогда истыкали знатно — и шею, и лицо. Осталось у него на память о том разе сеточка грубых рубцов на нижней части лица, из-за которых борода росла с проплешинами. С лекарями у них всегда в переулке туго было. Сундук с тех пор ни слова о том случае не сказал. А все же, каждый раз, как Матля видит — грудь вперед выставляет, лыбится. Помнит.

Матль, конечно, благодарен был. Старался отдариться, при случае. Как-то, к примеру, арендаторы ему сукном заплатили. Хорошим, не тем, что обычно крестьяне зимой ткут — все лохматое от ниток, кривое косое. А совсем прямо таки наоборот — ровное, почти без узелков на ткани, даже приятно посмотреть. Отрез в полтора шага шириной, в сто шагов длинной. Если на большой ярмарке продавать, можно на хорошую корову сменять. Или десять сольдо серебром просить смело. А Сундук тогда как раз старшую дочь замуж выдавал — приданое собирал. Ну Матль и послал ему с подмастерьем весь кусок. С наилучшими пожеланиями. Успокоился. Ведь, вроде как, отдарился.

Полтора года не прошло, Сундук у ворот стоит. Лыбится, как всегда. Шапки тогда еще эти дурацкие в моду входить стали. Которые на коровью лепеху похожие. Сундук одним из первых себе такую завел — шрам на лбу скрыть. Увидел Матля и рукой показывает — подарок приволок. Тачка. Небольшая, но добротная. С двумя хорошими, легкими колесами. Спицы тонкие, обода кожей обтянуты. Не тележные колесища, а тонкой работы. С выдумкой. За такую красавицу десять сольдо просить не стыдно — видно же издалека, сколько труда в каждое колесо вложено. Матль всех тонкостей не знал, но знал, что только заготовки под такие тонкие обода сначала вывариваются в особом составе, а потом по полгода в специальных лекалах сушатся.