— И я тебе скажу одну вещь! — Атаманов наклонился поближе и понизил голос. — О таких вещах никогда не рассказывают, но тебе я расскажу. И ты оценишь степень моего доверия…

— Конечно оценю, — Фокин кивнул головой, но она просто упала на грудь и не хотела подниматься.

— Чтобы между нами ничего не стояло… Это касается твоей жены…

Словно мокрая губка прошлась по залитому алкоголем мозгу. Он поднял голову и впился взглядом в шевелящиеся губы.

— Куракин отдал приказ. Куракин. И только попугать. А эти скоты… Когда Ершинский мне рассказал, я чуть с ума не сошел! Бандиты! Грязные твари…

Влажные полные губы напоминали гусениц. Может оттого, что совсем недавно целовали промежность Илоны, а может потому, что изрекали ложь. Мертвые не отдают приказов. И накануне взрыва Куракину было не до того, он искал Макса Карданова… Впрочем, какое это имеет значение? Куракин мертв. И Атаманов мертв, хотя сам ещё не знает об этом: шевелится, пьет, доверительно кладет руку на плечо, говорит — горячечно и вроде бы искренне…

— Я отдам их тебе, да! Я прикажу — и этих скотов привезут в багажнике, ты можешь порезать их на куски… Мы вместе порежем их на куски! Вместе! Да… Хотя я слышал… Один умер от инсульта, а одного убили… Сломали шею! Так ему и надо!

— Так им и надо! — кивнул Фокин. Он вновь нырнул в волны опьянения и погружался все глубже и глубже. — Я слышал — и третьего убили. И тебя убили — тоже слышал… Может брешут?

Атаманов потер себе уши.

— Тебя развезло. И меня развезло. Сколько же мы выпили?

— Много. Пора по домам.

— Но ты оценил мою откровенность? Ты понял, что я твой друг?

— Оценил. Понял. А ты все понял?

— И я понял, что мы друзья. Давай поцелуемся…

— Давай.

Фокин уклонился от влажных, напоминающих гусеницы губ и поцеловал убитого им человека в щеку.

В гранитном зале атамановской дачи горел камин, желтые всполохи огня переливались в полированной меди жароотражающего экрана, горячий воздух приятно согревал озябшие руки. Хозяин сидел в кресле на медвежьей шкуре и длинной кочергой ворошил потрескивающие поленья.

— Их будет трое, — сообщил стоявший в стороне на каменном полу Ринат. В непротопленном помещении было прохладно и он пожалел, что снял пальто. Но не снять — означало проявить неуважение к хозяину.

— А нас четверо. Мы дадим им сделать основную работу, а потом вмешаемся и заберем все.

От Итальянца пахло дорогим одеколоном, Атаманов поморщился — то ли от приторного запаха, то ли от прямолинейной стратегии подчиненного.

— У тебя точная информация, что их трое? — недовольно спросил он.

— Стопроцентная! — Итальянец улыбнулся и тем вызвал ещё большее раздражение шефа.

— Справитесь? Наш друг в одиночку уже обламывал рога вам троим…

Черные глаза недобро блеснули.

— Тогда он был нужен живым и невредимым! А сейчас… Что он сможет сделать после выстрела из засады?

— Ну-ну… — с неопределенной интонацией произнес Атаманов. — А кто остальные двое?

— Старая рухлядь — отставники. Говорить не о чем.

— Ну-ну, — с прежней интонацией повторил Атаманов. — Смотри, не ошибись.