— Что ещё на них есть?

— Два баллончика с горчичным газом. У нас он не разрешен, но к уголовной ответственности за это не привлечешь…

— Еще?

Сомов задумался.

— Больше ничего не раскопали. Все трое наглые, дерзкие… Уверены, что скоро их выпустят. Особенно старший блатует, Татарин…

— Кто?! — на этот раз майор не сумел сохранить невозмутимость.

— Татарин, — с легким недоумением повторил следователь. — Это кличка такая… А фамилия Татаринцев. Николай…

Майор встал.

— Пойду погляжу на этого Татарина, — сказал он и полез зачем-то в сейф.

— Мне с вами? — спросил Сомов.

— Не надо…

Отправив своего подчиненного, Фокин позвонил Чуйкову и позвал его с собой. Это было не по правилам: Чуйков работал в другом отделе и никакого отношения к задержанным иметь не мог. Зато Фокин полностью ему доверял.

Они спустились в глубокий подвал где находились камеры предварительного задержания, прошли в комнату для допросов. Обстановка здесь была спартанской, чтобы не сказать больше: бетонные пол, стены, потолок, прикрученные к полу стол, стул и две табуретки, голая лампочка и включающийся одновременно с ней вентилятор.

Немолодой прапорщик привел Татарина — типичного бандита из «новой волны»: молодой, смуглый, с большим носом, спортивные штаны, кожаная куртка, короткая стрижка, развязные, уверенные манеры. Он как хозяин вошел в комнату для допросов, без приглашения сел на табурет, закинул ногу за ногу.

— Ну чё, начальник, второй час сидим, слышь, да? Долго ещё мурыжить будете? Мы тут не позавтракавши, ага…

Фокин так долго ждал этой встречи, что даже не поверил. Он боялся, что не сможет узнать гада, но оказалось, что узнал сразу. Нет, не по лицу, носатому, как у землеройки, и не по быстрым нахальным глазам.

Гада выдал голос!..

Знакомые дебильные обороты, употребляемые для связки слова-паразиты: «…Чё?», «…Слышь, да», «…Ага». Эта манера говорить врезалась в память майора на всю жизнь!

— Так когда отпустят, слышь, да? За нами-то ничего нет, ага…

Горло перехватил спазм, так что ничего сказать Фокин не мог. Он шагнул вперед и резко взмахнул раскрытой ладонью. Раздался звук, напоминающий удар по мячу на волейбольной площадке. Татарина смело с табурета и отбросило в бетонный угол. Там он и остался лежать без движения, как сломанная кукла.

— Ты что, Сергей?!

У Чуйкова отвисла челюсть.

— Это он… Наташку, — с трудом выдавил Фокин. Сиплый голос его был страшен.

В бетонной комнате наступила жуткая тишина. Каждому стало ясно, что официальный писаный закон здесь действовать перестал, в силу вступил закон мести и справедливости. И каждый знал, чем грозит закончиться такое развитие событий.

— Иди, побеседуй с теми двумя, — по-прежнему сипло сказал Фокин. Здесь тебя не было, ты ничего не видел и не знаешь…

— Аккуратно… Смотри не переборщи, — тихо ответил Чуйков и вышел.

Татарин пришел в себя, с трудом сел, но его качало из стороны в сторону и он оперся спиной на шершавый бетон. Смуглое лицо стало белым, как творог.

— Волгоградский проспект помнишь? — с трудом выговорил Фокин. Женщину в бойлерной помнишь?

Он медленно надвигался на сидящего враскорячку бандита и тот пытался вжаться в стену, размазаться по ней.

— Или думал, я твой поганый голос не узнаю, тварь?!

Татарин издал короткий нечленораздельный звук. Оправдываться не имело смысла. Здесь не суд, здесь нет презумпции невиновности, нет ловкого адвоката, здесь не помогут деньги и угрозы.