Вода струилась по кольчугам. Рыцари, выстроившиеся в ряды под небом, затянутым низко висящими тучами, ждали сигнала к началу турнира. Воины поправляли воротники кольчуг руками, закованными в латные рукавицы, трепали лошадей по шее, надевали шлемы. Ни бравады, ни похвальбы. Гибель Эйгрина резко изменила настроение рыцарей. Лишь безумец мог еще верить в то, что ему предстоит участвовать в игре, а не в смертельной битве. Некоторые рыцари даже переметнулись в Южное войско — крысы бежали с тонущего корабля.

Промокший насквозь Гермунд стоял среди оруженосцев, втянув голову в плечи:

— У Радомора столько же людей, сколько и вчера. Ни один не покалечился — разве что коленку разбил.

Несмотря на отвратительную морось, сочившуюся с небес, воины, одетые в цвета Ирлака, как и прежде сидели, возвышаясь, в седлах. От Радомора исходили воины столь жгучей злобы, что она, казалось, была способна обратить падающую с небес воду в пар. Перед Радомором стоял на коленях его телохранитель, согнувшийся в земном поклоне. Ни он, ни его господин, казалось, абсолютно не пострадали в столкновении, в котором накануне погибли три коня и один рыцарь. Между рядов сновали чернецы, распугивая лошадей.

— Мне это не нравится, — пробормотал Гермунд. — Радомор вышел на ристалище. Поверить не могу. Вчера его волоком утащили с поля, а сегодня он снова в седле, будто ему только плечо вывихнули. Так не бывает!

Гутред что-то пробурчал под нос. Дождь струился по его лицу, на котором застыло невозмутимое выражение.

— Да и войско наше поредело, — продолжил Гермунд. — Очень похоже на площадь после базарного дня.

— Люди есть люди, — отозвался Гутред. — Они склонны бежать в страхе, нежели, следуя голосу совести, присоединиться к слабому, на стороне которого правда.

— Позор, — кивнул скальд.

— Что еще хуже — в нашем отряде потери, — вздохнул Гутред. — Вчера погибли Эйгрин и этот… молоденький… Кэйдан. А сегодня мы лишились еще двоих — ублюдок Масгред вдруг обнаружил, что потянул плечо — разболелось оно, как ни странно, только утром, а Бейден слег с лихорадкой.

Дьюранд вспомнил замогильный стон, который раздался, когда Бейден наступил на грудь покойного Эйгрина. Берхард говорил, что жуткий ритуал, который они проделали над трупами, накладывает на человека отпечаток. Впрочем, Бейден мог просто струсить.

— Плохо дело, — пробормотал Дьюранд, оглянувшись на Северное войско, тонкой линией растянувшееся поперек ристалища.

Воинство Радомора было заметно больше. Окидывая взглядом воинов, Дьюранд лихорадочно пытался придумать тактику, которая позволит свести на нет численное превосходство противника. Радомору нельзя было отказать в уме. Весь вчерашний день он простоял со своим отрядом на месте, не тратя понапрасну сил, поэтому схватку на ристалище никто не воспринимал всерьез. Только к вечеру он пошел в отчаянную атаку, которая лучше всяких слов дала понять окружающим, что грядет настоящая битва.

— Умно, — пробормотал Дьюранд. — Радомор весь день играл с нами как кошка с мышкой, а потом сделал один рывок — и что в результате? Двадцать человек дезертировало.

— Без них обойдемся, — отозвался Гутред.

Дьюранд от всей души надеялся, что старый оруженосец окажется прав.

— Пока вы вчера сражались, я внимательно следил за трибунами, — сказал Гермунд. — Сейчас уже можно точно сказать, откуда ветер дует.

Дьюранд внимательно посмотрел на скальда:

— Ты хочешь сказать, когда Радомор понесся на Морина, кто-то вскочил с места?

— Ага. Правда, они снова уселись, когда его перехватил Эйгрин. Видел бы ты их рожи. Благородные зады отрываются от скамеек. Глаза сверкают, как у бешенных собак. А в результате — ничего, — Гермунд улыбнулся.