— Нанести удар по османам, конечно, надо. Только не по Константинополю, а на Кавказе. Лучше всего по Трапезунду! Тогда у турок весь фронт обвалится. И Эрзерум, и Карс, и все прочее наше будет. К слову, ровно эту задачу Государь и поставил передо мной. Во что бы то ни стало второй раз взять турецкую твердыню, а хватит сил, то и дальше пойти. Но ежели ударим вместе, можем сделать много больше!

— Знаешь, что, Николай Николаевич, — вздохнул я. — Ты, верно, устал с дороги. Ступай, отдохни, а завтра приходи ко мне на обед. У меня весь штаб будет, тогда и поговорим…

— Как прикажете.

— А после мы тебя морем к грузинским берегам доставим, кратчайшим маршрутом. Так что еще и время выиграешь.

— Заранее благодарю.

— Это пустое. — Отмахнулся я, добавив, — И мысли свои про дела придворные никому не говори.

— Разумеется!

Оставшись один, я устало прикрыл глаза. Вот так всегда, стараешься, работаешь, не покладая рук на общее благо и все равно найдутся недовольные. А ведь мне Трубников уже намекал на подобные настроения…

— Константин Николаевич, — раздался совсем рядом знакомый голос директора Телеграфного агентства. — Позвольте…

— Черт! Напугал… Думал, ты мне уже снишься.

— Прошу прощения, ваше высочество, но дело не терпит отлагательств.

— Что у тебя стряслось?

— Ваше высочество, я по поводу доклада господина Пирогова и предложения его превосходительства генерала Тимофеева.

— А ты про них, откуда знаешь? Хотя что это я, ты тоже там был. Ладно, говори раз пришел.

— Я знаю, как не только отправить раненых и больных союзников в Турцию, но и извлечь их этого пользу, — выпалил одним духом журналист.

— И как же?

— Очень просто-с! — расплылся в улыбке ничуть не смутившийся от моей нарочитой холодности Трубников. — Для начала, надобно оповестить все европейские газеты о вашем великодушном предложении. А когда начнутся проволочки, раздуть из этого скандал и обвинить во всем правительство Наполеона и Виктории. Дескать, им никакого дела до больных солдат нет!

— А с чего ты взял, что будут проволочки?

— А как же-с? Дело-то небывалое, чтобы воюющая, да еще и победившая сторона была не просто согласна отдать пленных, но и безо всяких условий. Помяните мое слово, никто из генералов или адмиралов, или даже послов на себя такую ответственность не возьмет, предпочтя переложить ее на высокое начальство в Париже и Лондоне.

— И что с того? Телеграф, слава богу, теперь везде есть. Ответ быстро придёт…

— Константин Николаевич! Да где ж вы такое видели, чтобы решения быстро принимались? Сначала их все депутаты обсудят, потом все министры, а уж о чем они договорятся, никто предсказать не сможет…

— Ну допустим. Нам-то с этого, какой прок?

— Ну как же-с! Во-первых, ваше высочество прославится на всю Европу своей гуманностью и милосердием. Во-вторых, с этого момента виноваты в смертях больных и раненных английских и французских солдат станут их правительства. Что, в-третьих, покуда не знаю, но чую, что будут еще выгоды…

— А вот тут ты прав, — заинтересовался я. — Скажи мне лучше, а нельзя ли сделать так, чтобы одни европейские газеты нас хвалили, а другие, наоборот, ругали и говорили, что мы это все для отвода глаз делаем, а сами недоброе замышляем?

— Чего уж проще? Тем более что для этого и делать ничего не надобно. Они сами все додумают и напишут!

— Положим, что так.