– Вы же так и не разобрались, что такое распады? Может, это медленная смерть?

Я кивнул, все так же глядя в окно. Потом обернулся.

– Знаешь… я ведь прожил долгую жизнь, Вить. И очень насыщенную. У меня было много времени на то, чтобы обо всем подумать. Так вот… не хочу отнимать все это, – я махнул рукой, сделав охватывающий жест, – ни у себя, ни у ребят. – Я был счастлив здесь. И в Лондоне. И в космосе. Без этих событий, этого места и моя жизнь, и жизнь молодого Алексея станет более пустой. Возможно, я эгоист. Но я хочу, чтобы у нас с ним все это… было.

Сейчас более, чем обычно, Виктор смахивал на психиатра, сидящего в кресле в расслабленной позе и при этом напряженно следящего за моей мимикой и движениями.

– Значит, ты прописал мне до самой смерти быть нянькой у Лёшика, – наконец произнес он. Довольно миролюбиво, что шло вразрез со смыслом сказанных слов и угрюмым выражением лица.

– Вот со смертью давай что-нибудь придумаем, – попробовал я сменить тему. – Я помню, где и примерно когда случилась авария, можно ее избежать.

– Лёх, – Виктор неожиданно резанул меня старым именем. – Вдумайся, ты выжидал, пока я отучусь. Не дал даже попытаться поработать в больницах, наработать стаж, приобрести НОРМАЛЬНЫЙ – понимаешь значение этого слова? – нормальный опыт. Притащил в вашу космическую тусовку. В обход конкурса запихнул в эту экспедицию. И все только затем, чтобы я проследил, чтобы ты тут нигде не убился? Тебе хоть раз пришло в голову спросить, хочу ли я «всего этого»?

Он повторил мой охватывающий жест.

– Я спрашивал, – попробовал отпереться я, но вышло неубедительно.

– Что ты спрашивал? Хочу ли я в космос? Да, спрашивал. А вот спросить, хочу ли я быть нянькой, подтирать тебе нос и исправлять косяки, ты немножко забыл.

– Да, – не смог ничего возразить я.

– Да, – кивнул Виктор.

Потом встал, дошел до холодильника, порылся в нем, но вернулся с пустыми руками. Снова сел в кресло. Плеснул в бокал коньяка, не как раньше, на два пальца, а почти до краев. Отхлебнул.

Я лихорадочно пытался сообразить, как начать извиняться, но в голову ничего не приходило. Да и, по правде сказать, ни в чем я не раскаивался. Если бы в другой раз пришлось выбирать, поступил бы так же. Несколько минут мы оба молчали. Каждый уставился в свой бокал, словно пытаясь найти на дне ответы. Казалось, даже воздух загустел от повисшего напряжения.

– Знаешь, какой ты везучий сукин сын, Лёх? – поинтересовался наконец Виктор.

Я перевел взгляд на него, ожидая продолжения.

– Можешь не искать оправдания. – Виктор поднес бокал к губам, сделал большой глоток и поморщился. – Потому что если бы ты все-таки спросил, хочу ли я во все это ввязываться, то я бы ответил «да». Знаешь почему?

– Почему?

– Потому что, – отрезал Виктор.

Я бросил быстрый взгляд в сторону бутылки. Нет, выпили вроде бы немного. Сделав еще несколько глотков, Виктор отставил стакан и встал, видимо, чтобы подчеркнуть значимость своих аргументов:

– Потому что ни одна больница не дала бы мне того опыта, который я получил здесь и в экспедиции. Наши исследования лежат за рамками привычных земных проблем, ни один врач еще ни с чем подобным не сталкивался. Так что я сейчас подумал-подумал и решил, что, пожалуй, готов потратить свои лучшие годы на присмотр за твоей дурной реинкарнацией.

Я чуть не расплескал коньяк, пытаясь скрыть смешок в бокале.

– Хватит ржать, – притворно проворчал Виктор, снова плюхаясь в кресло. – Кстати, раз уж у нас день откровений… А откуда эта идея – купировать распады психотропами?

– Не знаю, – я даже растерялся от резкой смены темы.