Наконец подъехала машина. Наскоро распрощавшись, я с облегчением скрылся в тонированном салоне. Обернулся, чтобы еще раз увидеть Лео… Однозначно, прежде чем снова соваться к ребятам, нужно найти способ не реагировать так на нее. Любой. Занять себя другой женщиной, в конце концов. Клин клином.

* * *

Виктор теперь регулярно жаловался мне на меня. При этом обоих называя Лёхой, так что иногда я путался, какой из нас двоих ему сегодня не угодил. Это было очень смешно.

В один из дней меня снова попыталось накрыть «странным» распадом. Я привычно остановил его, и тут меня скрутило жесточайшей болью. Даже не сразу разобрался, что болит рука. Я буквально валялся в кресле, не в силах не только подняться, но и воды налить, надеясь, что никто не зайдет и не застанет меня в таком состоянии.

Постучала Валентина. Крикнуть, чтобы не заходила, я не успел. Переменившись в лице, она бросилась ко мне. Спасительница, чтоб ее.

– Все в порядке, – с фальшивым спокойствием попытался отмахнуться я. – Принеси какого-нибудь обезболивающего. Локоть стукнул.

Ненадолго скрывшись за дверью, Валентина вернулась с таблетками и водой. Видя, что я двигаю только одной рукой, предложила вызвать массажиста, снять спазм, но тут я рявкнул:

– Васильева, идите работать! Сказал же – все в порядке!

Кажется, она обиделась, но сейчас мне было не до этого.

Боль уже стала отступать, когда пришло скупое «Поломался» от Виктора. Я ужаснулся. Это что же, теперь я буду на себе чувствовать то, что происходит с ним? Так, может, и чувства к Лео не мои, а его? А я лишь переживаю его эмоции? И вообще, насколько мы разные? Есть ли у меня что-то свое собственное, или все, что у меня есть, – его?

Черт возьми, когда Лёшик рос и падал с велика, не припомню, чтобы у меня коленки болели. А тут хоть самому в ЦИТО просись. Интересно, если он сейчас умрет, что будет со мной? Исчезну, умру или все же продолжу жить, навсегда распрощавшись с распадами? Надеюсь, проверять не придется…

Наблюдать за состоянием Алексея со стороны оказалось гораздо тяжелее, чем самому лежать под капельницами. Ну да, когда ты в беспамятстве и понятия не имеешь, сколько времени прошло и что с тобой делают, это совсем другой коленкор. Не приходится беспомощно пялиться на часы, ожидая новостей.

Виктор отписался лишь к концу следующего дня.

Я думал, эти сутки ожидания станут самым страшным моментом в моей жизни, но ошибся, страшное началось позже. Лёха маялся депрессией. Самих его эмоций я, к счастью, не ощущал, но Виктор злился и всю злость изливал на меня. Теперь он чуть ли не каждый вечер приезжал в Космическое управление, чтобы лично рассказать мне об очередной выходке Алексея. Я работал громоотводом, порядочно забросив свои прямые обязанности. На мои замечания, что плакаться можно и по коммуникатору, Виктор только отмахивался, предпочитая ездить через пол-Москвы. Я не понимал почему, пока однажды, выходя в коридор, не застукал злого доктора обнимающимся с капитаном Васильевой. После чего с чистой совестью переложил работу громоотвода на нее. Зачем еще, в конце концов, нужны подчиненные?

Несмотря на проблемы с восстановлением руки Алексея, Виктор выглядел счастливым. Исследовательская работа, сложный медицинский случай по его профилю, отношения, перерастающие во что-то серьезное. Я наблюдал за ним с нарастающим ужасом, понимая, что близится лето. Его последнее лето.

Все попытки поговорить о будущем Виктор отметал. Жил на всю катушку, буквально горел этой жизнью. И ведь при таком отношении сгорит во всех смыслах этого слова.

* * *

С Алексеем, мне казалось, я придумал все неплохо. Повесил его на Боровского, пусть обоюдно бесят друг друга. Младший Боровский терпимостью так и не обзавелся. Все у него было либо черное, либо белое, без оттенков. Поэтому, несмотря на научные достижения, коллеги воспринимали его скорее как раздражающий фактор, чем как человека, с которым хочется работать.