– Джеки? – встревожилась Хел. – Все нормально?

– Да. Нет. Не знаю. Ох ты ж, мать твою… – Мысли лихорадочно метались. А что это вообще за эксплойт? Коул все время им пользовался? Сколько доступа эксплойт ему давал? Я когда-нибудь скачивала приложение его компании? Возможно, он шпионил за нами с Гейбом неделями, даже месяцами. Мне стало дурно. – Думаю, ты права, Хел, не вижу другого варианта. Но как докажем? Жесткий диск Гейба украли.

– А он не делал резервных копий?

– Не знаю. Редко. Господи… – Меня чуть не вырвало. Пока соображала, как выбраться из этой адской заварухи, телефон тихо подал сигнал: пятнадцать процентов заряда. Пауэрбанк Коула так и остался на столе в загородном домике. Проклятье! – Мне пора, Хел. Мобильник скоро разрядится, поставить негде.

– Розетки нет? – встревожилась Хел. – Джеки, где ты вообще? Все нормально?

– Нормально, – соврала я. Меня бросало то в жар, то в холод, как в детстве, когда болела гриппом, к тому же мучила тошнота, хотя тут скорее Коул виноват, чем какой-нибудь недуг. – Я пойду. Позвоню завтра на этот же номер, хорошо?

– Ладно. Люблю тебя.

– И я тебя.

Слова застряли в горле. Я долго смотрела на пустой экран и думала. Следовало бы выключить телефон, поберечь заряд, но хотелось еще кое с кем поговорить. Очень. Только не знала, как.

В конце концов выключила мобильник и просто лежала, глядя на звезды сквозь трепещущие остатки листвы. Сама не заметила, как уснула.

Пятница, 10 февраля

 День минус второй

Проснулась с чувством, что умираю. Я невыносимо, немыслимо замерзла – холод в загородном доме Коула теперь казался детским лепетом. Этот холод буквально причинял боль, на вспаханном поле и спальнике лежал иней, а след от моего влажного дыхания на ткани заледенел и потрескивал, когда я шевелилась.

Во-вторых, меня тошнило. Всю ночь было дурно, однако сейчас плохо стало не на шутку – холодно или нет, лучше вставать, не то вырвет прямо в спальник.

Пошатываясь, я торопливо начала выползать на замерзших ногах, но не успела. На полпути желудок охватил спазм, и меня стошнило, на удивление обильно, учитывая, как мало я ела накануне.

Я долго стояла на четвереньках с неснятым спальником на поясе, точно гусеница, наполовину сбросившая кокон. Дрожа от холода и дурноты, я ждала, пока прекратится рвота. Когда думала, что закончилось, накрыла еще волна, хотя и рвать было нечем. Я содрогалась над мерзлой землей, пока желудок неохотно не успокоился. Я откинулась назад, дрожа.

Ну, зато одежду не запачкала. С другой стороны, чувствовала себя ужасно, а когда пощупала повязку под футболкой, поняла почему. Пальцы стали липкими от неприятной жидкости, рану дергало от боли. Я обливалась по`том и в то же время дрожала, понимая: если не поеду в больницу, у Малик и Коула будет одной заботой меньше. В голове крутились слова вроде «септицемия» и «сепсис». В таких случаях не только антибиотики бывают нужны, а целая пересадка органов. Или гроб.

Я впервые поняла, чем рискую. Да, сказала Коулу, что мне станет легче, если меня убьют, тоже перережут горло, но скорее имела в виду обмен с судьбой: моя жизнь на правду о смерти Гейба. Тут же совсем другое. Не хотелось бессмысленно умереть от сепсиса на пустынном поле, унося разгадку с собой в могилу, чтобы потом мое тело обнаружил какой-нибудь фермер на пашне.

Нет, я собиралась пройти свой путь до конца и не позволить судьбе Гейба постигнуть кого-то еще. Что со мной случится потом – ну, неважно. Правда, времени оставалось совсем немного. Через день-два я, возможно, не смогу ходить, тем более скрываться от копов, Коула и всех остальных, кто желает мне смерти или жизни за решеткой.