– Сатанисты? – насторожился Довгаль. – А при чем тут сатанисты?

– Как это при чем? При том, что Роман Полански, муж Шарон Тейт, снимал фильмы ужасов с сатанинским уклоном. «Бал вампиров», «Ребенок Розмари»… о женщине, которая зачала младенца от дьявола. Шарон Тейт исполняла эту роль.

– Что, из‑за этого ее убили? – изумился прокурор.

– Ну… в общем, трудно сказать. По крайней мере, в момент гибели она была беременна, ее ребенку не суждено было родиться.

– Беременна?.. – переспросил Акинфиев и подумал, что ведь жена Авдышева и невеста Конокрадова тоже были беременны. – Вот это да! Вот это поворот!.. А сейчас у нас тоже есть сатанинские секты?

– Наверно, есть. Если к концу семидесятых в одной только Москве их насчитывалось порядка десяти…

– Бред собачий! – помотал головой Шершавин. – Бред! Двадцатый век на дворе.

Никто не обратил на него внимания. Акинфиев вцепился в старушку мертвой хваткой и стал расспрашивать ее о сатанистах, предварительно рассказав о загадочных, по его мнению, смертях молодых людей и о фотографиях красавицы Тейт с многозначительной надписью.

– Ну, культ Сатаны здесь вовсе необязателен, – задумалась Гурвич. – Это могут быть «идейные бандиты» со своим моральным, то есть аморальным, кодексом. Примерно таким: следование прирожденным инстинктам, хищничество, неподставление другой щеки, проклятие кротких, культ силы…

– Фашизм какой‑то, – предположил Довгаль.

– Похоже. Библия наоборот. Но может быть и месть. Поверь, Саша, ничего сверхъестественного или исключительного здесь нет, уж я на этих делах собаку съела.

Акинфиев ненароком подумал о группе «Миг удачи» и о ее убитом солисте Черепанове. Нужно было как можно скорее выяснить все о музыкантах. Вдруг да кто‑нибудь из них якшается с почитателями дьявола? Но тут вставил слово неисправимый материалист Шершавин, про которого все как‑то забыли.

– А зачем нужно было предупреждать жертву, посылая фотографию? – спросил он. – Это что, тоже элемент культа?

Ему не ответили, потому что никто этого не знал.

– То‑то и оно, господа, – удовлетворенно хмыкнул министерский чин. – А я вам скажу, зачем.

– Ну, скажи, – живо откликнулся Акинфиев.

– А затем, чтобы повести тебя по ложному следу, Акинфий. Пока ты будешь ковыряться в разных сатанинских талмудах, такую фотку получит еще несколько человек. Именно поэтому и Шарон Тейт, а не Мерилин Монро и не Клаудиа Шиффер с кардиналом, то есть Кардинале.

Тем не менее вечером Акинфиев поехал к Гурвич домой и взял у нее столько этих самых талмудов, сколько смог унести.

* * *

Сатана оставался неизгнанным в Иерониме. Чуяли неладное братия и архимандрит Арсений: на исповеди монах всякий раз горько плакал и замолкал, отрабатывал неистово епитимью и опять плакал. Ложь перед Его ликом угнетала, иссушала инока. «Боже! Милостив буди мне, грешному», – дрожащими губами изрекал Иероним, и старец молил Господа о кающемся. Иероним усыхал. Сатана блаженствовал.

Письма к монаху приходили редко. Когда он получал их, то еще более впадал в тоску. Писем Иероним не любил и боялся. Они напоминали о том, от которого он давно отрекся, которого изгонял. Ничего не осталось от Николая Кочура из подмосковного Косина, парня, не помышлявшего ни о Боге, ни о душе, и даже ничего не знавшего об их существовании. Теперь он старался забыть мир и друзей, и женщину на десяток лет старше, указавшую путь ко греху.