– Сам себя не оценишь, никто не оценит. Зато есть власть, которую можно употребить себе во благо.

– Это как же?

– А то не знаешь, – усмехнулся я.

Ни для кого не секрет, что НЭП превратил огромное количество советских служащих в мздоимцев и хапуг, меняющих свое служебное положение на вещи. Не обошло это моровое поветрие и наше ведомство.

– Вот что, Даниэль Ашурович. Решил я пересмотреть свои жизненные ориентиры. Пора и о себе подумать, а не только о Родине… Ты мой доверенный человек. Во всем от меня зависишь, потому что без меня тебе позор и разорение. Так что теперь будем жить по-новому, – развел я руками. – Коньяк я не люблю, а от денег не откажусь.

Ассириец недоуменно посмотрел на меня.

– Ну а пока начнем с этого, – положил я лапу на любимые швейцарские золотые часы осведомителя, те самые, которые он всегда выкладывал, чтобы создать впечатление. Посетители эти часы хорошо знали. Ну и мне они теперь пригодятся.

У Бен-Йоханына глаза, казалось, выскочат из орбит. На него напала икота.

– Но это еще не все. – Я изложил ассирийцу, что от него требуется. Икота стала еще сильнее.

– Будем жить по-новому, Даниэль Ашурович, – напоследок сказал я. – Если выживем…

Глава 41

С Варей у нас установилась приятная традиция – совместные прогулки по воскресеньям по разным общественным местам. Чаще по парку культуры и отдыха имени Дзержинского. Очень желанные для меня были эти часы и, отваживаюсь надеяться, для нее тоже.

Когда мы подходили к большой арке, ведущей в парк, по обе стороны которой, как часовые, стояли гипсовые статуи рабочего, колхозника и красноармейца, то обратили внимание, как народ застыл и задрал головы к небесам. Все смотрят – и мы посмотрим!

Над нашими головами неторопливо и царственно плыл огромный дирижабль. Лучи солнца отсвечивали на его серых боках, играли на гордой красной звезде и надписи «СССР».

У крестьянина, соскочившего с подводы, челюсть упала до земли, а сам он застыл, как статуя в музее. Со всех сторон слышались восхищенные возгласы:

– Смотри, пузырь какой летит!

– Да не пузырь, а держибандель!

А я глядел во все глаза, и в душе моей что-то сладко проворачивалось. Будто-то какой-то волшебный зов потянул меня в дальние края. Как бы хотелось сейчас быть в кабине этого невероятного аппарата, чтобы увидеть через некоторое время искрящуюся гладь океана, суровые неприступные скалы, атоллы. Необузданная природа и семь ветров. Романтика, черт возьми! Такая сладкая конфетка – только она не у меня в кармане, а на витрине магазина, так что остается только облизываться.

Я так сжал руку Вари, что девушка скривилась от боли и аккуратно освободилась из моего захвата. А потом сама взяла меня под руку. От нее тоже исходили волны восхищения чудом техники.

– Откуда только он взялся? – спросила она.

– Это дирижабль «Московский химик-резинщик», – объяснил я. – В газете писали, что он вылетает в очередной испытательный полет. Вот мы и увидели его.

– Нет такого человека, который бы не мечтал стать птицей, – философски отметила Варя.

– И нет такой птицы, которая мечтала бы стать человеком, – добавил я.

В городском парке играл оркестр – самодеятельный, клуба «Горняк». Музыканты наяривали старые вальсы и «Тачанку-ростовчанку». Играли хорошо, иногда не так складно, как профессионалы, но с душой, придавая воскресным прогулкам трудящегося народа свое очарование.

В летнем театре лектор задорно, с огоньком вещал о пролетарской культуре, Маяковском, Хлебникове и поэтах-футуристах.