– Это жульничество, – я иду налево, потом вперед, потом снова поворачиваюсь, совершенно не понимая, в какую сторону мне двигаться.

– Это использование всех имеющихся в твоем распоряжении инструментов, – говорит он. – Давай, Вайоленс. Соответствуй своему прозвищу. Я мог бы уже дюжину раз убить тебя за то, что ты не хочешь наносить удары.

– А я могу убить тебя одним, негипотетическим ударом, – я открываю свои органы чувств, но невозможно сосредоточиться на нашей связи, пока мое тело непрерывно напрягается. К черту. Я все равно не могу видеть сквозь это. Опустив руку, я прерываю поток силы в кончиках пальцев, и по мне пробегают тени, охлаждая разгоряченную кожу.

Я сосредотачиваюсь на нашей связи, на узах, и подчиняюсь тонкому, едва ощутимому рывку, который исходит от меня справа.

– Хорошо, – когда он говорит, связь усиливается, и я слегка меняю направление, следуя за связью. – Я могу использовать все, что отбрасывает тень, но никто не знает, что самые сильные нити – всегда мои собственные. Если ты сможешь разобраться в них, почувствовать их разницу, то сможешь отследить, где я нахожусь во тьме.

– Это действительно то, чему ты хочешь меня научить? – я провожу руками по тени, но все кажется одинаковым.

– Ты должна понять разницу ради нас обоих, – связь окружает меня в тот же миг, когда он обхватывает меня сзади, и более сильная тень – его – наклоняет мой подбородок к плечу и вверх. – Только ты.

Его рот находит мой в темноте, и он целует меня долго и медленно, как будто мы единственные люди в мире, как будто наше время бесконечно и нет ничего важнее, чем услышать мой следующий вздох. Это совершенно декадентское, тщательное наслаждение, которое заставляет меня желать большего. Мой пульс скачет, учащаясь с каждым движением его совершенного языка.

– Нанеси удар, – требует он, его пальцы скользят по моему животу и проникают под пояс. – А то кто-нибудь может подумать, что я отношусь к тебе легче, чем к остальным, – он покусывает мою нижнюю губу.

– Легкость – это противоположность тому, чего я хочу от тебя, – сила нарастает, гудит во мне настойчивым требованием, и я поднимаю правую руку, направляя ладонь к небу открытого амфитеатра.

Ксейден исчезает за моей спиной за секунду до того, как я выпускаю удар.

Вспыхивает свет, освещая арену, и молния устремляется вверх, сквозь барьер чар и в облака над головой, и я слышу коллективный вздох остальных курсантов, прежде чем тьма снова опускается на землю.

– Ты поразительна, – говорит он, уже будучи одной из теней.

– Почему только я? – спрашиваю я, бесконечно поворачиваясь, чтобы найти его.

– Ты должна уметь находить меня, – тени пробегают по моей коже, и менее чем через мгновение они исчезают, оставляя меня спотыкаться у входа на мат, глядя на удаляющуюся спину Ксейдена, поднимающегося по лестнице. – Занятие окончено. Я жду, что на следующее занятие вы все придете подготовленными, – говорит он через плечо.

– Почему только я? – повторяю я, прекрасно понимая, что остальные курсанты смотрят на меня, пока я обретаю равновесие, изучают меня, словно надеясь обнаружить какую-то метку, ведь Ксейден ушел невредимым. – Ксейден!

Он не приостанавливает своего подъема.

– Потому что ты единственная, кто способен убить меня.

•••

– И вот Вайолет, – говорит Ридок следующим днем, помахивая кружкой с элем, когда мы сидим за угловым столиком в пабе «Шесть Когтей» в Шантаре. – Отпугнула профессора ударом молнии. Он свалил оттуда и оставил ее блуждать в темноте.

Сойер смеется. По-настоящему, действительно смеется, и мне неважно, от второй ли кружки эля или Амари сама вытащила это из него, я просто испытываю облегчение, слыша это.