Ника попыталась представить себе монахинь, молящихся и поющих в этом некогда святом месте. Вместо этого ей мерещились скользящие тени, пустые глазницы черепов под темными капюшонами. Бывают ли капюшоны у монахинь, она не представляла, да и воображению это было не важно.

Через пять минут ходьбы открылась и усадьба, вернее, то, что от нее осталось. Каменные стены пережили пожар, но внутренняя часть была полностью выпотрошена, куски обугленного и ржавого металла, которые могли быть чем угодно, от гвоздей до кухонных инструментов или дверных петель, разбросаны среди разложившихся обломков. Ворота, окруженные двумя каменными башнями, остались единственным сооружением на острове, не тронутым огнем, мародерствующими людьми или течением времени.

Ника так и не смогла представить, как перевозили камни и древесину для строительства монастыря, а потом усадьбы на гребных лодках. И как вообще справлялись с этим монахини? Остров был недостаточно большим, чтобы вести на нем хозяйство, видимо монахини жили скромно, садом и огородом, а в усадьбу доставляли продукты из деревни.

И снова Ника представила молодую графиню, совсем юную, на десять лет моложе нее самой, попавшую сюда из большого города. Каково это было — проводить дни в такой изоляции? Конечно, были слуги, но что делала дворянка целый день, особенно если ее муж часто отсутствовал?

Что-то смущало в этом месте, наконец, Ника поняла и повернулась к Кириллу, тоже необычно тихому с того момента, как они ступили на остров.

— Здесь нет кладбища.

— Людей хоронили на кладбище в деревне.

— А монахинь? У них была церковь, здесь они молились и здесь должны были хоронить своих умерших.

— Возможно, за двести лет оно просто стерлось с лица земли.

Они вернулись к церкви, распахнули влажную разбухшую дверь. Ника внимательно осматривала стены, но там не было ни одного проема или двери. которые могли вести в другие помещения. То, что сохранилось внутри церкви, представляло собой одно открытое пространство, не сохранилось ни колонн, ни ниш, а может, их никогда и не было.

— Но если они хоронили монахинь здесь, должен быть склеп.

— Тогда будем искать дверцу в полу и в стороне, вряд ли она была прямо посередине.

Ника подняла достаточно крепкую ветку и начала отодвигать листья и мусор в сторону, пока шла вдоль южной стены. Кирилл делал то же самое напротив.

— Ник, иди сюда!

Люк был покореженным от времени, железное кольцо заржавело. Но размеры его были достаточны, чтобы внести гроб, а каменный ступени, показавшиеся после того, как Кирилл с огромным трудом сдвинул люк, на удивление хорошо сохранились. Но подземелье тонуло в непроницаемой тьме и фонариков мобильных телефонов хватало лишь на то, чтобы выхватывать какие-то фрагменты стен и пола.

Лишь сейчас Ника поняла, что такое настоящая тишина. Наверху то, что казалось безмолвием, было полно звуков. Шелест листьев, дуновение ветерка, плеск воды, шум от весел. Здесь же она слышала, как кровь бежит по венам.

Молодые люди осторожно спустились по лестнице. В лучах двух фонариков они разглядели, что помещение внизу было такого же размера, что и церковь наверху, только воздух здесь был еще более затхлый. Ветерок, который создавали их движения, качал паутину такого размера, что Ника зажмурилась, представив, каким же должен быть здешний паук.

Во всех четырех стенах были сооружены ниши, ныне пустые. Будь Ника одна, она ни за что не сунулась бы в склеп, но с ней был Кирилл и в его присутствии она чувствовала себя в безопасности и готовой на любые подвиги.