Почтовая служба несколько отличалась от привычных мне отделений связи, но передать письмо с нарочным всё равно не составит труда. Можно было бы отправить Леонтия, он будет только рад повидать родные места, но лишаться его поддержки сейчас мне как-то не хотелось. Да и в письмах этих ничего секретного не было, обычное приглашение на службу.

Я вспомнил Данилу Михайлова сына Афанасьева, нашего станичного голову с путивльской пограничной службы. Пожалуй, можно позвать и его, если он не посчитает зазорным подчиняться своему бывшему подчинённому. Тем более вчерашнему новику. Пусть даже я стремительно взлетел на самые верха местной пищевой цепочки, для многих я так и остался сопляком-выскочкой, неизвестно как и почему прорвавшимся наверх. Злопыхателей хватало.

Но Данила Михайлович казался мне честным и храбрым слугой государевым, и я, приблизив его, мог дать ему шанс подняться гораздо выше, чем он мог бы в местнической системе. Всё-таки он, как и я, был обычным помещиком, не самым родовитым. Так что я написал письмо с приглашением и ему тоже.

Люди были нужны. Нужны как воздух, и не кто попало, а верные и смышлёные. Кого-то, возможно, я мог бы забрать из своей бывшей сотни, но стрельцы в данный момент находились в походе, и выдёргивать оттуда лучших людей, значит, ослаблять сотню, которой нужны победы. Вот после войны можно будет набрать наиболее отличившихся. Если стрельцы, конечно, захотят сменить род деятельности.

Даже стало как-то не по себе от понимания, что мне абсолютно некого больше призвать на помощь. Я обзавёлся знакомствами и связями среди мастеровых и торговых людей, но не среди дворян. В высших кругах я обзавёлся только врагами и соперниками, что тоже немаловажно, но и соратников не приобрёл. Хотя этим стоило озаботиться в первую очередь.

Одно время, конечно, мне покровительствовал Адашев, но теперь, когда я открыто выступил против Избранной рады и показал, что я человек царя, относиться он ко мне будет уже по-другому. Пара знакомых была в Разрядном приказе, несколько — в полку князя Мстиславского. Пожалуй, моя нелюдимость и отрешённость сейчас мне только навредила.

Вернулся дядька, сытый и довольный. Пришлось его немного озадачить.

— Дуй, дядька, на почтовую станцию, — сказал я. — Письма тут. Два — в поместье батьке, одно — Даниле Михайловичу, голове нашему бывшему. Помнишь такого?

— Как не помнить-то, — буркнул он, убирая запечатанные письма за пазуху.

Во всём его виде читался немой вопрос, почему бы мне не сходить самому. Я мог и вовсе не оправдываться, но всё же сказал.

— Не хочу отлучаться пока из Кремля. Государь приказал рядом быть, до новых указаний, — пояснил я.

— Отправлю, как не отправить-то, — пожал плечами Леонтий. — Батюшке-то давно пора было весточку чиркнуть, переживают всё ж таки, да и поранен ты был. Матушка твоя небось места себе не находит.

— Погоди тогда, дай, — я протянул руку за письмами. — Отдохни тогда пока, покумекать мне требуется. Да и матушке тоже привет передать.

Нужно было их переписать ещё раз. Из простой деловой записки превратить в личное письмо. Не помещику Злобину, а дорогому батюшке. Не сухая просьба приехать в Москву, а подробный пересказ произошедшего и сыновняя просьба о помощи. Я хоть и писал со всем уважением, но в тексте всё равно чувствовалась холодность и отстранённость, и это нужно было исправить.

Я переписал оба письма родичам, что заняло у меня ещё пару часов, и только потом отдал их Леонтию, всей душой надеясь, что отец и брат согласятся перейти в опричную службу.