Я вышел на улицу, снова ощущая, как холод забирается под одежду, увидел опричников, ждущих только меня. Ко мне тут же бросился дядька.

— Никитка! Слава те, Христе! — выдохнул он.

Не представляю, что он чувствовал, видя, как на его глазах опрокидывается лодка со мной внутри. Да он бы сам первым в воду кинулся, чтобы меня спасти.

— Всё в порядке, дядька, — тихо сказал я, хлопая его по широкой спине. — Жив-здоров, подумаешь, искупался малость, ты же вот сам на Крещение в прорубь окунался…

Опричники все уже были готовы ехать, а вот наш арестованный князь сидел на земле с разбитым носом и заплывшей мордой. Отпинали его со всем усердием. Сушить его тоже никто не думал, так что он крупно дрожал, обняв себя за коленки, как малый ребёнок, и истекал водой. Под ним набралась уже порядочная такая лужа.

— Тоже его высушить надо, — сказал я. — Не то помрёт до того, как к государю доставим. Рубище хоть какое дайте ему.

Пара опричников брезгливо, будто купался князь не в Оке, а в выгребной яме, потащили его к избе. Окоченевший Ростовский не сопротивлялся.

— Думаю, лучше об этом не болтать лишний раз, — сказал я.

Опричники закивали, хотя я знал, что всё равно история разлетится по всей Москве, по дороге обрастая небывалыми подробностями, что Ростовского пытались вызволить вятские ушкуйники или речные пираты, а мы отбивались, стреляя из пушек.

Команда поддержки князя Ростовского, впрочем, не показывалась. Нас тут было в разы больше, и никакой лихой налёт не помог бы им вызволить своего патрона, хотя что-то мне подсказывало, что они держатся где-то поблизости, наблюдая из укрытия.

Постоялый двор мы покинули только через час, выехали большой кавалькадой, устремляясь на запад, к Москве. Опального князя, одетого в дырявое рубище из мешковины, привязали к седлу спиной вперёд, чтобы ему опять не взбрела в голову какая-нибудь глупость. А ведь мог ехать спокойно, со всем почётом, и даже пояс ему бы вернули.

И без того немаленькое лицо Семёна Васильевича распухло, как будто он сунул харю в пчелиный улей, глазки заплыли, разбитые губы напоминали лепёшки. Душу опричники отвели знатно, иначе и не скажешь. Ладно хоть не убили ненароком.

С лодочником расплатиться так и не удалось. Он, вроде как, выплыл к родному берегу, и возвращаться отказался, так что поставлю за его здравие свечку в церкви, да и всё.

Ехали всё больше шагом, на рысях князя Ростовского начинало мотать в седле, как тряпичную куклу. Его держали в плотной коробочке, закрывая со всех сторон своими телами, а развязывали только по большой нужде. Доверия к нему уже не было. Караул несли круглосуточно, подступы к нашим лагерям надёжно охранялись тремя линиями охраны. Возможно, это вновь паранойя, но в этом деле лучше перебдеть, тем более что попытка к бегству уже была.

С каждым днём Ростовский выглядел всё мрачнее и печальнее. Его уже один раз приговорили к казни за измену, и в тот раз церковники уговорили Иоанна заменить казнь ссылкой, но в этот раз у него такого шанса не будет. Отправится на плаху, как миленький, главное, довезти его до Москвы.

Будь нас раза в четыре меньше, князя наверняка попытались бы отбить во время одного из переходов по здешним лесам. Да и на почтовых станциях он то и дело пытался выразительно глядеть на тамошних ямщиков и конюхов, моля о помощи. А когда мы на одной из таких станций столкнулись с отрядом помещика, едущего на службу, князь осмелел и снова сделал свой ход. Вернее, попытался сделать.

— Люди добрые! Помогите! Выкрали меня тати, князь я, князь Ростовский! — громко выкрикнул он из седла, привлекая всеобщее внимание.

Позор? Несомненно. Но Семён Васильевич цеплялся за каждую соломинку. То, что он одет был в рубище, ничуть не скрывало его тучной фигуры. А здесь далеко не каждый мог позволить себе быть тучным, так что в его княжеский титул верили безоговорочно и сразу.