— … к смертной казни через отсечение головы! — громко продекламировал глашатай.

Князь мелко затрясся около плахи, смотреть на это было противно. Всё-таки потомок Рюрика, служилый человек, воеводой из года в год назначался, в походы военные ходил. К смерти должен испытывать презрение, смотреть ей в лицо смело и открыто, а не дрожать от ужаса. Тем более, что перед казнью ему дали причаститься и исповедаться. Сильвестр на казни вёл себя гораздо достойнее.

Помощники палача толкнули его на плаху, придержали. Царский кат, настоящий профи, голову отрубил с одного удара, попал точно между позвонков. Мгновенная смерть, даже без мучений. Не удивлюсь, если Ростовский или его родичи дали ему взятку, чтобы палач не промахнулся.

Голова упала в корзину, тело почти сразу же обмякло. Палач достал голову из корзины, продемонстрировал царю, толпе, положил обратно. Я взглянул на Иоанна Васильевича, он оставался спокоен.

Я же глядел на то, как уносят обезглавленного князя, с удовлетворением. Так будет с каждым. Но потом.

На сегодня это была единственная казнь, царь ещё не дорос до массовых расстрелов. Но даже так москвичам хватило зрелища, обсуждать его будут ещё очень долго, и это, пожалуй, многих заставит задуматься, прежде чем принимать приглашения от литовских послов.

Народ начал расходиться, обсуждая, как покатилась голова Ростовского и как далеко брызнула кровь ровно с той же интонацией, с какой в будущем обсуждали платье выступившей певицы или какой ловкий гол забил нападающий. Царь со своей свитой отправился на церковную службу, отмаливать грех, и я в этот раз решил последовать за ним, встроившись в хвост длинной процессии.

Пошёл он в Успенский собор, где долго общался со священником наедине, а потом молился перед иконой. Я ждал, когда он закончит. Поставил за это время свечку, сам постоял и поразглядывал иконостас и роспись. Потом просто стоял и ждал у выхода.

Там меня царь и заметил.

— Никита! — сказал он. — Я как раз посылать за тобой думал. Давай за мной.

Я молча кивнул, снова присоединившись к свите.

После посещения церкви царь был не так мрачен, видимо, совесть его не глодала, как в прошлый раз. Оно и понятно, одно дело — священник, божий человек, твой бывший духовник и наставник, и совсем другое — опальный князь, прежде уже осужденный за измену.

Он прошёл в царский терем, свита по мере продвижения уменьшалась, пока не остался только я. Мы вошли в уже знакомый мне кабинет, маленький и тесный, где царь начал снимать шитую золотом ферязь.

— Сам уже, наверное, знаешь, зачем я тебя позвал, — сказал Иоанн.

— Догадываюсь, государь, — сказал я.

— В народе уже слух пошёл, о царских опричниках, — усмехнулся он. — Мол, жалости не знают.

— Клятвопреступники жалости и не заслуживают, — сказал я.

— Тоже верно, — кивнул царь. — Иудин грех, самый тяжкий… Но не о том я сказать тебе хотел.

Я промолчал, смиренно дожидаясь, когда царь изволит наконец посвятить меня в свои планы.

— Будьте покорны всякому человеческому начальству, для Господа, царю ли, как верховной власти, правителям ли, как от него посылаемым для наказания преступников, — процитировал Иоанн.

Он помолчал, задумчиво оглаживая бородку.

— И прочие услышат, и убоятся, и не станут впредь делать такое зло среди тебя, — процитировал он Ветхий Завет. — Так ведь, Никита?

— Так, государь, — сказал я.

— Как думаешь, убоятся теперь враги мои? — спросил он.

— На какое-то время да, — сказал я.